Убийство городов

И этот божественный язык, язык моих предков и моих потомков, язык, которым на могильном камне напишут мое имя, – этот язык хотят украсть киевские изуверы. Хотят отнять у меня мои русские мысли и мои русские чувства. Хотят духовно меня убить. Вот почему я оставил школу, взял автомат и теперь собираю батальон под названием «Пушкин». Мы воюем за русское дело, за русское слово, за Тютчева, Блока и Шолохова, за государство свободных русских людей – Новороссию. Но государство наше будет русским в том смысле, в каком понимал это Пушкин. Русский – значит всемирный, открытый миру. Мы предложим миру нашу русскую любовь и справедливость, русскую доброту и божественную красоту. Мир, покоренный бездуховными злодеями, тоскует по русской правде. Я соберу мой батальон и назову его «Пушкин»! Вступайте в наш бессмертный пушкинский союз!

Он тряхнул сединами, подбросил на плече автомат, поправил очки и отступил. Площадь ликовала, обожала его. Тянула к нему руки. Рябинин ликовал со всеми. Он пришел сюда воевать за Пушкина, за Тургенева, который воскликнул: «О, великий, могучий и свободный русский язык!» Он напишет книгу об этой войне. И язык этой книги будет сражаться. Воспевать не убийства, а жизнь вечную. Книга сбережет от забвения этих чудесных людей. И того, с жестоким шрамом и георгиевским бантом. И этого, с наивными очками учителя и автоматом повстанца. И комбата Козерога, который сегодня поведет Рябинина в бой. В бой за великий, могучий, свободный русский язык.

В толпе, среди икон и хоругвей, он заметил странного знаменосца. На голове его был вязаный, с георгиевской лентой, чепец. Лицо красное, словно ошпарено. Глаза голубые, с лопнувшими сосудиками. Губы мокрые, ярко-розовые, приоткрытые, словно человек, не переставая смеялся. Одет он был в разноцветные, одна на другую, рубахи и кофты, был похож на лоскутную бабу, которую ставят на чайник. В руках он держал шест, на котором развевались цветные ленты и позванивали бубенцы. Встряхивал шестом, пританцовывал, кружил на месте, напоминая шамана или африканского жреца. Все, что происходило на площади, волновало его. Он воздевал свой шест. Ему не мешали, видно, он был неизменным участником подобных военных торжеств.

Теперь со сцены вещал батюшка в черном подряснике, поверх которого был надет военный жилет. Из карманов торчали автоматные магазины. Борода у батюшки съехала на сторону, словно ее смел ветер. Из-под военного картуза виднелась тугая косица. На груди сиял крест.

– Братья и сестры, спросим себя, чего хотим мы, оставившие свои очаги, рабочие места, служение в учреждениях и даже в храмах. Мы толком не ответим, но все сойдемся на том, что хотим жить в стране, где все поступают по совести. А что есть совесть? Это звучащий в душе голос Божий.