Убери руки, малышка

Как прятала от него зеркала. И врала, что все вполне хорошо. Хотя нет. Не врала. Потому что он как был красивым, так и остался. И сейчас он – красивый.

Никакой огонь этого не сожжет.

Я хочу подойти к нему, обнять. Сказать, что Лана – та еще сучка. И что не надо ее слушать! И что…

Но вместо этого начинаю прибираться. Гремлю ведром, и Петр , наконец, поднимает взгляд.

- Пошла вон тоже.

- Я работаю.

Его тон , его слова. Бьют. Так, как не каждый кулак долбанет.

Но я привыкла. Я всегда поднимаюсь.

- Пошла. Вон!!!

- Я! Работаю!!!

Несколько секунд смотрим друг на друга злобно.

Он в бессильной ярости.

Я – в таком же бессильном отчаянии.

Фиг ты меня выгонишь отсюда, ясно тебе? Фиг. Ты. Меня. Выгонишь!

Он неожиданно усмехается, откидывается на подушку. Его усмешка словно режет лицо надвое. Как у каменного истукана. Только глаза живые.

Горящие. Горячие.

- Наглая малышка.

Молчу.

- Ну что? А ты бы меня поцеловала? М? Такого?

- Да.

Это я сказала? Вслух? Да? Вслух сказала? Ой…

Видно, глаза выдают мой страх и отчаяние. Потому что он невесело усмехается.

- Не ври. Кому я такой нужен? Франкенштейн…

- Это неправда. Неправда!

- Неправда? – он повышает голос, глаза опять горят злобно и жестко. Так не похоже на того веселого улыбчивого парня, что успокаивал меня у останков моей прошлой жизни! – Неправда? Хорошо.

Он опять оглядывает меня. Уже по-другому. Тягуче. С мягким и одновременно мучительно жгучим прищуром.

Под этим взглядом я теряюсь. Вспыхиваю. Горю. По всему телу – словно всполохи. Его фантомные прикосновения.

- Хорошо, - опять повторяет он, - посмотрим, как ты умеешь отвечать за свои слова, малышка. Дверь защелкни.

5.

Переход от издевательского тона к приказному настолько неожиданный, что я не задумываюсь. Просто протягиваю руку и защелкиваю замок на двери.

- Сюда иди.

Плеть. У него в руках. В его голосе. Щелк!"

"И я иду.

Удивляясь самой себе. С предвкушением и острой тянущей болью. В сердце. И ниже.

- А ты смелая, да? Малышка?

Не отвечаю. Ему мои ответы и не нужны. Он разглядывает меня. С болью и каким-то исследовательским натуралистическим интересом. А мне , наверно, должно быть гадко от этого. Но не гадко.

Это же он.

Я все понимаю.

Я не дура.

Я знаю, для чего он это делает. Что им движет. Чего он добивается.

Почему он нарочито груб и не отворачивает лицо. Заставляет меня смотреть. Вернее, думает, что заставляет.

Потому что меня не надо заставлять. Я делаю это сама. С удовольствием.

Каким-то дурацким шрамам на коже не скрыть его лицо. Это невозможно. Это даже смешно представить.

Шрамы – они всего лишь сверху. А внутри – он все тот же.