Убери руки, малышка

- Еще раз увижу, как ты возле палаты ошиваешься, пожалуюсь, и тебя уволят! Поняла?

- Поняла.

- Свободна.

- У меня еще перерыв.

Демонстративно затягиваюсь своей дешевой сигаретой и выдуваю ей дым в лицо. Пошла ты!

Морщится и уходит.

Смотрю, как она спускается с крыльца, как полы плаща бьют по голенищам высоких сапог.

На эсэсовку похожа.

Из старых советских фильмов.

4.

- Слушай, давай в нормальную больницу, Петь. Ну сколько можно? Отец уже все понял давно. Простил.

- Я не простил. Хватит об  этом, Лан.

Я замираю возле приоткрытой двери в вип-палату.

У нас обычная районная больница, вип – это значит один пациент в палате и  есть старый телевизор.

Здесь еще и туалет. В принципе, условия – царские. Куда она уговаривает его перевестись? Зачем?

- Не хватит! Здесь нет должного ухода, квалифицированного персонала! Здесь, воняет, наконец!

- Всего мне хватает. Иди ко мне. Я скучал.

- Петь… Тебе же нельзя…

- Что нельзя? Касаться тебя, да? Можно. И давно уже нужно. Иди ко мне…

Шорох, возня… Мои щеки пылают так,  что сейчас подожгут халат! Надо уйти! Надо! Потом приберусь…

- Нет, Петь… Нет…

- Почему? Что не так?

- Ну… Я думаю все же, что еще рано… И ты… Не поправился… Навредить себе…

- Да? А, может, все дело в моей обгоревшей роже?

- Нет, ну что ты! Петя, нет!

- А почему ты не смотришь на меня, а? Почему не целуешь? Не хочешь? Слишком страшный?

- Петь…

- Пошла вон отсюда.

- Петя…

- Вон!!!

Господи, ему же нельзя кричать! У него – легкие! И горло!

Не думая больше ни о чем, врываюсь в палату, смотрю требовательно и злобно на нее. И на него.

- О, вот и твоя сиделочка!

Лана, некрасиво скривив красивые губы, презрительно выплевывает слово за словом.

- Караулила под дверью, да? Ждала?

Я молчу. И даже не смотрю на нее. Она – вне зоны моих интересов.

Петр сидит на кровати, уткнувшись взглядом в ладони. Они целые, не обгоревшие. Не то, что у его коллеги, которому уже сделали несколько операций по пересадке кожи. У Петра пострадало только лицо и легкие. Потому что маску не надел.

- Ну что, дождалась? Все, он весь твой! Я ему не нужна! А ты – попытай счастья!

Голос Ланы дрожит. И рассыпается на мелкие острые иглы. Они под ногти впиваются. Древний метод пытки такой был.

- Пока, Петенька. И знаешь, ты прав. Не могу я тебя целовать. Не могу. Прости. И встречаться, с тобой таким – тоже. Может, вот она – сможет. А я - нет. Я молодая, я жить хочу. А не возле тебя сидеть.

Прости, что так…

Она выходит.

А Петр даже не смотрит на нее. Словно и не замечает, что ушла. Сидит, разглядывает руки.

Лицо его, с шрамами, натянутой, словно на барабан, нежной нездорово-розовой кожей на местах обширных ожогов, похоже на маску. Без ресниц, бровей, губы в струпьях.

Я вспоминаю, как заставляла его есть через трубочку кашу,  потому что рот нормально не открывался.

И жевать нельзя было.