Ты у меня под кожей

Сигнал поступил в мозг.

— О какой певичке ты толкуешь?

— Это неважно, — тут же идет на попятный Сашка.

— Нет, важно! Откуда ты это узнала? — сощуриваюсь.

— Добрые люди просветили.

— И ты поверила? После всего… ты просто взяла и поверила чертовым сплетням?

— Нет, — шепчет она, опускает взгляд в пол и головой качает. — Нет. Я поверила своим глазам.

— Что это означает? Что ты хочешь мне этим сказать?

— Ничего! Я вообще ничего не хочу… Только чтобы ты остался… Со мной. — Губы Сашки начинают подозрительно дрожать, лицо кривится. Мое сердце рвется к ней. Но в то же время в голове звенит тревожный колокольчик. Я чувствую — вот оно! Подсказка, которую я искал так долго.

— Саша! Посмотри на меня! Это очень важно… Я не спал ни с кем, кроме тебя, клянусь. Ли — это мое прикрытие. Вспомни, кто я… Ну?! Или ты думаешь, я могу свободно перемещаться по миру, не вызывая подозрения? 

Сашка опускает взгляд, но тут же его вскидывает. Теперь у нее не только губы дрожат, у нее дрожит подбородок, дрожат руки, тело дрожит. И вся она будто соткана из этой дрожи.

— Как ты вообще могла поверить… — тут уж мне не хватает дыхания. Замолкая, жадно хватаю воздух. А пока прихожу в себя, Сашка сгребает телефон с прикроватной тумбочки, пробегается по экрану пальцами и сует мне под нос фото…

— Откуда оно у тебя?

—  От Жданова. Он сначала наговорил мне всякого. Я не поверила. И тогда он это прислал…

Колесики в моей голове начинают крутиться с бешеной скоростью. Тут и личное, и рабочее — все сплетается. Я судорожно вспоминаю расположение гостей в посольстве, где кто стоял, кто мог сделать это фото. То, что Жданов по уши в дерьме, я уже не сомневаюсь, но через кого он ведет передачу данных?

— Саша, ты сейчас должна вспомнить! Говорил ли он тебе когда-нибудь о каких-то своих контактах или связях в ***?

— Я не помню… Ты же знаешь Жданова, он постоянно чем-то хвастается, а впрочем, подожди… Кажется, у меня есть одна идея!

Я не знаю мужчину, которого люблю. Думала, что знаю, но… ни черта. В следующую за нашим разговором неделю он открывается мне с совершенно неожиданной стороны. Он кажется таким отстраненным, холодным и жестким, что на ум приходит только одна мысль — все, я его потеряла. По глупости своей… потеряла. Из-за готовности поверить в худшее, тогда как он сделал, кажется, все, чтобы я в нем не сомневалась.

Ринат больше не смеется. Не гладит меня по животику. Приходит предельно собранный, по-армейски скупо справляется о здоровье, садится в кресло у моей постели, достает лептоп и сидит так — когда полчаса, когда минут сорок, погруженный в работу. А потом уходит, сославшись на дела. И самое страшное, что я понимаю — он меня не наказывает таким демонстративным равнодушием и не стремится задеть. Он просто не может иначе, дойдя до предела.