Ты теперь моя

Вот она, подозреваю, на японском мастак еще тот. Как Момо на русском, если не хуже. Посол то и дело снисходительно улыбается и, напрягая извилины, со всех потуг пытается понять, куда она направила свою мысль. Нравится ему моя жена. Она всем нравится. Моя солнечная Юлька.

К вечеру я порядком хмелею, не скрою. То и дело ее к себе привлекаю. Обнимаю без какой-либо сдержанности. Она и сама жмется, много улыбается.

У сына сегодня до безобразия много нянек. Он от них наверняка сам устал. То и дело зевает. И хорошо, есть шанс, что ночью нормально спать будет. А мы с Юлькой по душам прошвырнемся. Мурка в моей, как умеет, ураганом. Украдкой поглядывает и взглядом это обещает.

А я дышу и чувствую, что живу. На полную. Раньше не знал, что так бывает. Теперь по-другому не согласен. В унисон с Юлей моей. На всю катушку.

Я ее танцую. Много, как она любит. Чтобы подтаяла моя мурка, дошла до нужной кондиции.

— Саульский, я тебя люблю, знаешь? — смеется, когда слишком близко ее к себе прижимаю.

— Знаю.

— Чувствуешь?

— Чувствую. А ты чувствуешь?

— Как ты меня?

— Именно.

— Конечно, Ромочка. Конечно, родной.

Ночью трахаю ее медленно, как вчера не мог. Сегодня алкоголь помогает долго продержаться. После каждого тягучего толчка дрожь ее ощущаю. Мелко-мелко, едва заметно, вибрирует, будто искрит моя мурка. До утра я ее точно затрахаю.

— Я устала… Отстань, Ромочка, спать хочу…

— Завтра отоспишься. Я с Богданом на рыбалку поеду.

— Какую рыбалку? Ты совсем пьяный, Саульский? — приглушенно смеется подсевшим голосом.

— Обычную такую, Юлька. С удочками. У речки посидим. Уже можно. Ему понравится.

Она таращит на меня глаза и снова смеется.

— Не думаю.

— Вот и правильно, не думай. Давай еще, мурка. Нам потом три дня нельзя будет.

— Рома, у меня сил нет…

— Я с тобой свою разделю. Все сам. Давай.

— Ох, черт… Рома…

* * *Обряд венчания устраиваем на закате дня. Кроме батюшки и помощников с нами в церкви лишь Ставницеры, как свидетели. Юля без фаты. Платье подобрала простое, белое, длинное в пол, без каких-либо нелепых рюшей и финтифлюшек. Трудно мне полностью очистить мысли и сосредоточиться исключительно лишь на церемонии. Однако я на исповеди перед батюшкой чистосердечно покаялся, что сволочь порочная. Он мне все отпустил. Сейчас смотрит, и хрен по моему суровому лицу считает, что я по новой окаянства тут же набираюсь.

Главное здесь что? Люблю я свою Юльку. Люблю вот так вот до греха сильно. Кто ж виноват, что я тише и слабее не умею? Смотрю на нее, земля под ногами трескучей паутиной расходится. А она улыбается и краснеет от смущения.

Знает меня, родная. Все понимает.

Горит в груди. Никакие ветра не способны затушить. До гроба ее вот так любить буду. Потому что моя она. Кто-то, не Хорол, вылепил специально для меня.