Ты теперь моя

"

"— Да… Просто… Прошлое накрыло, — машу руками, словно чая горячего хлебнула, и стараюсь улыбнуться. — Блин… Как тяжело…

Сжимаю пальцами переносицу, но слезы упорно прорываются наружу. Протяжно вздыхаю и сдаюсь, отпуская их. В конце концов, у меня больше нет нужды бодриться.

Рома меня обнимает. Притискивая к груди, без лишних просьб дает мне то утешение, которое я всегда в его руках искала.

— Теперь все будет хорошо? — запах его вдыхаю и, жмурясь, внутри себя его задерживаю.

— Обязательно.

И я верю. Я ему теперь всегда верить буду. Мы многое пережили. Вместе и порознь. Но этот год, как ни крути, был самым тяжелым. Слишком многое мы прошли, слишком сильные чувства обнажились. Даже те, которые, казалось, никому показывать нельзя.

Мы утоляем боль и желания друг друга. Мы идеальные половинки одного целого. Теперь мы знаем, каким хрупким может быть счастье. Беречь его и друг друга будем.

Мы вместе. Мы семья.

Первая ночь на новом для Богданчика месте непросто нам дается. Он плачет и бесконечно требует внимания. Половина второго, а мы все воюем.

Забросив в переноску необходимые вещи, второй рукой подхватываю сына. Прижимая к боку, смотрю на соскочившего с кровати Саульского.

— Мы в мою старую комнату пойдем… — поясняю я. — Тебе нужно спать. Завтра на работу.

Он тормозит меня у самой двери:

— Ты серьезно? Юля? Что ты делаешь? Дай его сюда, — машинально отдаю ребенка. — И замри. Не мельтеши. Никаких раздельных комнат. Я не для того вас забрал.

Кивнув, отставляю переноску и устало растираю лицо.

— А если Бодя не научится спать один? — выпаливаю то, что меня, как-никак, сильно беспокоит.

— Когда-нибудь научится. До свадьбы с тобой точно спать не будет.

Боже, мой Саульский улыбается!

И Богдан вместе с ним. Прижался к отцовскому плечу, щедро обслюнявил и демонстрирует теперь два мелких зубика.

— Так, значит, — грожу сыну пальцем.

Он молотит ножками воздух и подскакивает в крепких руках отца. А затем хохочет на всю спальню.

— Бодька, Бодька… Всех же перебудишь, — журю его и сама смеюсь.

Комната Тони хоть и далеко, но я-то знаю, как чутко она спит. Момо к нашим рандеву привыкла, а няня двадцать лет с малыми детьми дела не имела. Не удивлюсь, если я ее единственная воспитанница. Еще и не совсем удачная.

— Богдан, — пытаюсь быть строгой. — Ночью нужно спать. Да. Я не шучу.

После этих слов он визжит и хохочет еще громче.

— Ты посмотри на него!

— Хулиган, — замечает Рома с резковатым смешком.

У него такие эмоции крайне редко прорываются. За тот год по пальцам пересчитать можно. Меня в такие моменты будто двумя противоположными стихиями накрывает — горячими и холодными волнами одновременно кожу обжигает.

— Я его так не воспитывала, — оправдываюсь и улыбаюсь.