Ты мой закат, ты мой рассвет

я буду очень благодарна, если ты перестанешь делать вид, что у Аси нет отца, от которого у нее, поверь, будет очень много.

Она смотрит так, словно я попросила сделать что–то непосильное и чуть ли не противозаконное.

— Ма? — Даю понять, что отмахнуться от меня не получится.

— Хорошо, больше не буду, — соглашается она. И, когда отводит взгляд, замечает стоящую около кухонного стола коробку. — Это что?

Сначала не сразу соображаю, откуда она тут взялась, но, когда присаживаюсь рядом и заглядываю внутрь, сразу вспоминаю, что ее привезла свекровь. Судя по количеству мятых газет — это посуда. Мама Антона говорила что–то о семейной ценности, если я правильно поняла. Осторожно «выкапываю» из бумаги кружевной край белой фарфоровой тарелки.

Точнее. Не совсем белой, скорее — молочно–кремовой, с красивым, нарисованным вручную тонким цветочным орнаментом. На обратной стороне — клеймо какого–то завода с датой, от которой кружится голова. Он настолько старый? Такое вообще возможно?

Осторожно выставляю тарелки трех диаметров, супницу, соусник, пару блюд.

Даже мать, которая довольно равнодушна ко всякой старине, заинтересованно разглядывает.

— Это подарила мама Антона. Семейная реликвия.

— Очень ценное приданое. — Она плохо скрывает иронию. — Надеюсь, ты не собираешься прятать все это обратно в коробку?

Честно говоря, такая мысль посетила мою голову, но сервиз настолько красив, а у меня как раз лежит коробка со столовым серебром моей бабули, которое она подарила на мое двадцатилетие, что в голове мгновенно складывается одно и другое.

— Мне кажется, сегодня хороший повод, чтобы поставить посуду на стол, — говорю я, предвкушая, как символично все это будет.

Но когда начинаю перебирать посуду, где–то в доме неожиданно громко хлопает дверь.

Как от сквозняка, хотя мы с Антоном тщательно следит за тем, чтобы Асю не протянуло. Даже если она и живет в одеялах, как гусеница в коконе.

Пальцы непроизвольно разжимаются.

И десертная тарелка валится из моих рук, чтобы с печальным «дзыньк!» разбиться на несколько частей.

Первую секунду я не понимаю, как это могло произойти. Смотрю то на свои руки, в которых до сих пор сжимаю полотенце, то на осколки тарелки, один из которых, как нарочно, упал той самой винтажной печатью вверх. Как будто я хоть на секунду могла забыть о том, насколько все это важно и дорого.

— Господи… — Я прижимаю ладонь к губам, присаживаюсь на колени и так тороплюсь поднять кусочки, что сразу же режу ладонь острым краем.

— Йени. солнышко, прекрати немедленно!

Мать силой заставляет меня подняться, уходит в коридор и тут же возвращается со своей сумочкой. Ася в ее руках продолжает спать, как ни в чем ни бывало. Хоть кто–то из нас троих не испытывает стресс и шок.

— Там есть хлоргексидин, вата и бинт.