Ты мой закат, ты мой рассвет

И когда я даю понять, что не собираюсь произносить это вслух, говорит вместо меня: — Богатые люди становятся богатыми потому что умеют пахать, умеют хитрить и умеют безнаказанно отжимать чужое.

Я сказал не совсем так, но к чему она клонит и так понятно.

Наверное, сказала бы еще что–то, но Очкарик уже идет к нам и становится рядом, приветливо улыбаясь. Смотри на коробку — и я чувствую, как от любопытства подрагивают кончики ее пальцев у меня на локте.

— Это кот Шредингера? — пытается изобразить таинственную загадочность. Мать улыбается.

— Это кое–что, что передается в нашей семье из поколения в поколение. Подумала, что самое время передать эстафетную палочку Антону. Раз уж он теперь семейный человек. — Мать немного взвешивает коробку в руках. — Пойду, поищу место, где это будет в безопасности.

Она уходит, и я чувствую, как моя замороченная писательница пытается замаскировать грустный вздох.

— Надеюсь, твоя мама когда–нибудь сможет меня простить. Не хочу становиться между вами.

— Тогда просто забудь о том, что ты можешь как–то помешать нашему общению. — Трусь щекой о ее макушку, а потом потираю нос дочки костяшкой мизинца. Никогда не привыкну, что она такая маленькая и такая беспомощная, хоть теперь беру ее на руки уже без приступа паники. — И просто не обращай на нее внимания.

Язык чешется напомнить, что устроить новоселье в кругу семьи — это была ее идея, и я предупреждал, что не самая лучшая, но заталкиваю эту мысль куда подальше.

Потому что понимаю, зачем она это делает.

И потому что учусь сдерживать свою язвительность ради женщины, которую люблю.

Глава пятьдесят шестая: Йен

— Она на тебя похожа, — восторженно говорит мать, качая на руках нашу вечно спящую Асю.

Родители приехали пару часов назад, и, когда я закончила обнимать папу и благодарить его за заботу, Антон забрал его делать шашлык и рыбу на гриле, а мы с мамой ушли на кухню, чтобы накрыть на стол. Все «работы» оставили на после обеда, хоть мне совершенно все равно, даже если все выходные мы будем просто есть, отдыхать, вспоминать семейные байки и ничего не делать.

Сделать все это можно и в две пары рук.

Не обязательно галопом.

— Мам, она еще очень маленькая, сто раз перерастет, — смеюсь я, проверяя, готов ли фаршированный перец.

— У нее черты лица Воскресенской породы, — настаивает мама.

Она не то, чтобы прогибает свое, но, как каждая бабушка, пытается перетянуть одеяло на свою сторону: ребенок похож на Воскресенских, талантлив, как Воскресенские, красивый и умный как они же, и еще целая куча других достоинств, в которых присутствие хромосом отца вообще не учитывается. Уверена, если спросить родителей Антона, они скажут все то же самое, но «забудут» упомянуть меня.

— Ма.