Ты меня (не) купишь

Чувствуешь?

Немигающе глядя на мою грудь, она медленно ведет кончиками пальцев по татуировке, скользит ими по плечу, заводит за спину и ахает.

– Ты весь в шрамах, – шепчет с ужасом.

От ее пальцев такое тепло по телу крадется, что мне обнаженному уютнее, чем в одежде.

– Не весь, не преувеличивай, – улыбаюсь я уголком губ, и она отдергивает руку.

Я снова одеваюсь, а Бабочка растерянно смотрит по сторонам.

– Зажило, – отвечаю, застегивая куртку. – Пока по больничкам мотался, Камиль выяснил, кто крыса. Я попросил оставить Себа мне. Через три месяца после аварии на ноги встал, вывез его сюда и… кончил.

– Почему в полицию не заявил?

– Не простил. На себя плевать. За брата не простил. Ведь он должен был быть на моем месте.

– Себастьян просил прощение?

– Нет, – мотаю головой. – Сказал лишь, что я предатель и гнида продажная.

Бабочка тяжело выдыхает, закрывает глаза и опускает лицо.

– Хочешь об остальных узнать? Наверное, думаешь, что убитых от моей руки сотни? Ошибаешься, Дарья Николаевна. На пальцах одной руки можно сосчитать, еще останутся. Я играть люблю. Людьми и в людей. Хотя убить проще. Один выстрел – и все проблемы решены. Не думай, что я оправдываюсь. Я продавал наркоту, оружие, даже людей. Я организовывал нападения, сводил заказчиков с киллерами, упрятывал невиновных за решетку. Многое, что ты знаешь обо мне из слухов, правда. Многое – ложь. Но посмотри туда, – указываю ей в темноту, – и представь, что ты сейчас там, одна, поломанная, в горящем капкане. Вся жизнь перед глазами пролетает. А самое страшное, что эта участь предназначалась дорогому тебе человеку. Это он должен был там умирать. Ты бы простила?

Она украдкой смахивает слезу и произносит:

– Как ты живешь с этим?

– Нормально живу. Ценю каждый прожитый миг.

– Не было ни дня, чтобы я не вспоминал Себа. Но не было ни секунды, чтобы я пожалел. Поначалу было тяжело от осознания, что он вынудил меня сделать это. Трудно было здесь оставаться. И я в Италию на полгода улетел. Это Лучик помогла мне в себя прийти. Маленькая веселая девочка в платьице и с бантами. Она была в постоянном движении и заставляла шевелиться меня. Так я и выбрался из ада, оставив себе на память лишь один страх.

– Ты больше не садишься за руль, – догадывается Бабочка.

– Да, представь себе, у Романа Чеха есть слабость. За рулем я задыхаюсь. Иногда езжу, но крайне редко. Отхожу потом долго.

– Зачем? Может, я хочу помнить, что сделал и почему. Знать, какие мы, люди, хрупкие. Да и тогда в голове все так перемешалось, что я толком понять не мог, где реальность, а где фантазия. Вернувшись из Италии, решил разыскать одну студентку педагогического. Оказалось, такой нет. Психолог выкинул бы ее из моей головы, а мне очень не хотелось с ней расставаться.