Ты меня (не) купишь

– Я позабочусь об этом, – отвечает сухо и нехотя. Выдерживает долгую, утомляющую паузу и холодно заявляет: – Это я убил его. Мне паршиво находиться здесь, но ты должна знать – я ни на секунду не раскаиваюсь. Если бы можно было повернуть время вспять, я сделал бы с ним то же самое. Никто не вправе причинять боль близким Романа Чеха. Никто.

Мы так и замираем, стоя спиной к кладбищу, с которого выходят провожающие. Где полчаса назад рыдала безутешная мать Степы, а его убийца находился в сотне метров от нее.

– Ты права, Даш, я страшный человек. Я умею любить всем сердцем. И им же я умею ненавидеть. Решившись быть со мной, ты должна запомнить, что никто не смеет обижать тех, кого я люблю. Мщу я жестоко. Бью наверняка.

– Я поняла это, когда ты рассказал историю с Себастьяном, – произношу я, чувствуя, как рушится возведенная мной стена между нами. Его признание о многом говорит. В первую очередь, о том, что его тревожит недосказанность. А сквозящее в голосе обожание напоминает мне, что я занимаю не последнюю роль на арене его игр и жизни.

– Я приложил руку к похоронам не из чувства вины перед Городецким. Исключительно из корыстных целей – умаслить его мать, чтобы она не проклинала тебя до конца своих дней. Ты и так настрадалась из-за нее.

Я прикрываю глаза. Чеховской хочет казаться бесчувственным, расчетливым, а сам оголяет свое неравнодушие даже к моему настроению.

– Ясно, – пищу коротко.

Он достает из кармана мое обручальное кольцо и вкладывает в мою ладонь.

– Дядя Наиль передал. Говорит, в ресторане забыла.

Не забыла, а оставила!

Ненадолго сгибаю пальцы, глядя на кольцо, но ничего не чувствую. Степа убил во мне все чувства в тот момент, когда нажал на спусковой крючок. Отбрасываю кольцо в сторону и глубоко вздыхаю.

Оно мне больше не нужно. В моем будущем есть место только для одного мужчины. Для того, кто любит меня больше жизни, и доказал это, рискнув репутацией, которой так дорожил.

– Холодно, Ром. Поехали домой, – произношу, поежившись.

Он опускает лицо и, сощурившись, улыбается уголком губ:

– Поздно. Так что не рассчитывай, что легко от меня отделаешься, Роман Алексеевич. Подпалила Бабочка свои крылышки в твоем пламени. Вкусила удовольствие. Теперь вся сгореть хочет.

Я знаю, что меня ждет непростой путь с Чеховским. Я еще долго буду бороться со своим страхом, видеть в нем монстра. Но я не в силах бросить его. Пожалею. Потому что люблю. Люблю за то, с какой лютой одержимостью он добивается цели. За то, как он обожает детей. За то, что грудью готов встать на защиту тех, кто ему дорог.

Роман Чех – человек сложный. Опасный. Непредсказуемый. Переходить ему дорогу рискованно. Его боятся не за родство с покойным итальянским крестным отцом Марино, не за заслуги сестры Адель перед криминальным миром.