Ты меня (не) купишь

Сдергиваю с себя куртку и майку, открываю холодную воду и начинаю тщательно умываться. Подставляю голову под струю, промывая волосы и понимая, что мне мало крови. Добить хочу. Но это милостью будет. Он заслужил медленной, мучительной смерти. А еще лучше – инвалидности, чтобы любимая матушка до конца своих дней подгузники своему сучьему потраху меняла.

Отмывшись от помойной крови Городецкого, отдышавшись и остыв, выхожу в зал. Боксер недобитый едва шевелится, протяжно постанывая и что-то пытаясь сказать. В здешних шкафчиках нахожу чью-то майку моего размера, надеваю и беру бутылку минералки из холодильника.

Делаю несколько глотков и приближаюсь к Городецкому, ботинками шлепая по вязкой крови. Сажусь возле него на корточки, разглядываю месиво вместо лица, смотрю в единственный сохранившийся глаз с полопавшимися сосудами и шиплю:

– Лучше сдохни, мерзость ебаная. Потому что, если выживешь, я твою пидорную жопу по кругу хачей пущу. И зад твой вонючий раздерут, и в глотку напихают. А я полюбуюсь, как ты, кровавыми соплями умываясь, будешь благодарить их, по обе щеки принимая. А потом они же тебя и закатают в асфальт. – Поднимаю лицо, оглядываю зал и с усмешкой хмыкаю: – Хорошее тут место. Я клуб этот своему будущему зятю на свадьбу подарю. Он его самым крутым в городе сделает, стерев отсюда твою фамилию навечно. – Снова смотрю на хрипящего Городецкого и пью еще воды. – А сам навечно сотру твою фамилию из жизни Даши. Доживай с мыслью, как ты все проебал одним, сука, выстрелом.

Хлопаю его по плечу и морщусь. Опять ладонь заляпал. Поливаю руку и ботинки остатками воды и ухожу из клуба.

Теперь мне полегчало. Одыбается – выполню обещание. В растение превратится – с удовольствием наслажусь его жалким существованием. Сдохнет – ему же лучше. Плевать! Как бы то ни было – хрен он больше рискнет в сторону моей Бабочки взглянуть. Никто не рискнет.

Возвращаюсь в машину, уже уверенней вывожу ее с парковки, окрыленно направившись назад домой. Фаза придет в бешенство: это же сколько грязи за мной теперь прибрать надо! Но как мужик мужика он должен меня понять! Не мог я иначе. Он же не смог.

Километрах в полутора от дома, еще не въезжая в поселок, приходится резко притормозить, потому что посреди дороги, будто смерть, стоит какая-то старуха.

Твою ж мать! Давлю по тормозам, со свистом скользя по асфальту. Она что, блядь, помирать вышла?!

Выскакиваю из машины, всплескивая руками:

– Да я, милок, заблудилась малька, – скрипит она.

– Садись, – киваю ей на тачку. – Отвезу, куда скажешь.

По-хорошему, послать бы ее, но вдруг это знак свыше: отхерачил Городецкого – помоги несчастной старушке.

Открываю для нее заднюю дверь и в нетерпении жду, пока она доковыляет.

– Хороший ты… Добрый… – улыбается, подойдя ко мне.