Ты думал, я не узнаю

По глазам вдруг бьет ослепительный белый свет — я промаргиваюсь, и с каждым движением ресниц постепенно исчезает ощущение, будто в них полным-полно песка. Пелена слепоты медленно сходит, начинают проясняться детали обстановки. Сливающиеся воедино потолок и светлые стены, размытые изображения в деревянных рамках, книжный стеллаж цвета слоновой кости. Похоже на кабинет главврача. Меня окружают лица… Настороженные, любопытные, обеспокоенные и испуганные. Сюда стеклось все отделение?

— Зрачки подвижны, — извещает зевак начальственный баритон. — Варвара, вы меня слышите?

В моменте понимаю, что нахожусь в полулежачем положении. Разом возвращается ощущение веса собственного тела; сейчас я представляюсь себе неподъемной, выплавленной из чугуна субстанцией, припаянной к удобной, умеренно мягкой поверхности.

— Варвара? — осторожно зовет Геннадий Леонидович, главврач.

Я поворачиваю голову на источник звука и замораживаю взор на пожилом темноволосом мужчине. Поправив очки в тонкой золотой оправе, Геннадий Леонидович откашливается. Похоже, ему не по себе, что я долго и пристально на него смотрю. Просто пытаюсь понять, что случилось до того, как я здесь очутилась.

— Вы меня слышите? — он повторяет свой вопрос.

— Слышу, — отвечаю я.

Смещаю взгляд к кучкующимся в стороне медсестрам. Ни одна не заинтересована в том, чтобы поддерживать со мной зрительный контакт. У первой возникает спонтанное неравнодушие к виду за окном, вторая начинает изучать маникюр, а третья растерянно смотрит то на одну, то на другую.

— Как вы себя чувствуете? — уточняет главврач.

Да, в общем-то, никак.

— Нормально.

Никак — это нормально. Даже хорошо. Однозначно лучше, чем паршиво, или тревожно, или ничтожно, или… я могу неделю без продыху перечислять все знакомые мне оттенки угнетающих состояний.

Однако мой ответ не вызывает у Геннадия Леонидовича доверия.

— Вы уверены?

— Уверена, — спокойно соглашаюсь я. — А что случилось?

У него на секунду округляются глаза. Медсестры, теснее прижавшись друг к дружке, возвращаются к шушуканью.

— Вы ничего не помните?

— Смотря что вы имеете в виду.

Я пробую сесть, и вот тут мое любимое «никак» превращается в саднящую и отдающую в затылок боль. Я дотрагиваюсь до источника дискомфорта, нащупываю бинт. Когда успела пораниться? Отстраняя руку, замечаю на костяшках запекшуюся кровь. Ногти переломаны…

— Возвращайтесь к работе, — Геннадий Леонидович отдает распоряжение медсестрам, выпроваживает их из кабинета, закрывает дверь и на несколько секунд задерживается, стоя отвернутым от меня. С шумным, долгим вздохом оборачивается, изображая улыбку а-ля «сделаю вид, будто все хорошо, хотя подозреваю, что ты свихнулась», и возвращается ко мне. — Пожалуйста, не спорь с тем, что я скажу.