Цинковые мальчики

Ему хочется убивать, нравится - почему? Это называется инстинктом войны, ненависти, разрушения. Вот этого биологического человека, человека вообще мы не знаем, его не хватает в нашей литературе. Потому что недооценивали его в себе, слишком уверовав в силу слова и идеи.

Добавим еще к тому, что ни один рассказ, даже предельно честный не сравнится с самой действительностью. Она еще страшнее.

Сегодня мы живем в совершенно другом мире, чем тот, когда я писала свои книги о войне, и потому осмысливается все иначе. Нет, не придумывается, а передумывается. Можно ли назвать нормальной солдатскую жизнь в казарме, исходя из божественного замысла? От трагически упрощенного мира, в котором мы жили, возвращаемся к множественности вдруг обнаружившихся связей, и я уже не могу произносить ясных ответов - их нет.

Почему же я пишу о войне?

Нашим улицам с их новыми вывесками легче поменяться, чем нашим душам. Мы сегодня не разговариваем, мы кричим. Каждый кричит о своем. А с криком лишь уничтожают и разрушают. Стреляют...

А я прихожу к такому человеку и хочу восстановить правду того, прошедшего дня... Когда он убивал, или его убивали... У меня есть пример. Там, в Афганистане, парень мне кричал: "Что ты, женщина, можешь понять о войне? Пишущая барышня? Разве люди так умирают на войне, как в книгах и в кино? Там они умирают красиво. У меня вчера друга убили, пуля попала в голову.

Он еще метров десять бежал и ловил свои мозги... Ты так напишешь?" А через семь лет этот же парень - он теперь удачливый бизнесмен, любит рассказывать об Афгане - позвонил мне: "Зачем твои книги? Они слишком страшные". Это уже был другой человек, не тот, которого я встретила среди смерти и который не хотел умирать в двадцать лет...

Поистине человек меняет души и не узнает потом сам себя. И рассказ как бы об одной жизни, судьбе - это рассказ о многих человеках, которые почему-то называются одним именем. То, чем я занимаюсь уже двадцать лет, это документ, документ в форме искусства. Но я не знаю, что такое документ. Чем больше я с ним работаю, тем больше у меня сомнений. Единственный документ, документ, так сказать в чистом виде, который не внушает мне недоверия, - это паспорт или трамвайный билет. Но что они могут, если бы даже сохранились, рассказать через сто или двести лет (дальше нынче и заглядывать нет уверенности) о нашем времени и о нас? Только о том, что у нас была плохая полиграфия... Все остальное, что нам известно под именем документа - версии. Это чья-то правда, чья-то страсть, чьи-то предрассудки, чья-то ложь, чья-то жизнь.

В суде над моей книгой "Цинковые мальчики" документ вплотную, врукопашную столкнулся с массовым сознанием, тогда я еще раз поняла, что не дай Бог, если бы документы правили их современники, если бы только они одни имели на них право.