Цинковые мальчики

"

Я не любила читать книги о войне, а написала три книги. О войне. Почему? Живя среди смерти (и разговоров, и воспоминаний), невольно гипнотизируешься пределом: где он, что за ним. И что такое человек, сколько человека в человеке - вопросы, на которые ищу ответы в своих книгах. И как ответил один из героев "Цинковых мальчиков", "человека в человеке немного, вот что я понял на войне, в афганских скалах". А другой, уже старый человек, в сорок пятом расписавшийся на поверженном рейхстаге, мне написал: "На войне человек ниже человека, и тот, который убивает справедливо, и тот, кто убивает несправедливо". Все это одинаково похоже на обыкновенное убийство. Я с ним согласна, для меня уже невозможно писать о том, как одни люди героически убивают других... Люди убивают людей...

Но наше зрение устроено таким образом, что еще до сих пор, когда мы говорим или пишем о войне, то для нас это прежде всего образ Великой Отечественной, солдата сорок пятого. Нас так долго учили любить человека с ружьем. И мы его любили. Но после Афганистана и Чечни война уже что-то другое. Что-то такое, что для меня, например, поставило под сомнение многое из того, что написано (и мной тоже). Все-таки мы смотрели на человеческую природу глазами системы, а не художника...

Война - это тяжелая работа и убийство, человек все время вертится возле смерти. Но проходит время, десятки лет, и он вспоминает только о тяжелой работе: как не спали по трое-четверо суток, как таскали все на себе вместо лошади, как плавились без воды в песках или вмерзали в лед, а об убийстве никто не говорит. Почему? У войны, кроме смерти, есть множество других вещей, и это помогает стереть главное, потаенное - мысль об убийстве. А ее легко спрятать в мысль о смерти, о героической гибели. Отличие смерти от убийства - это принципиально. В нашем же сознании это соединимо.

И как бы наново вспоминаю...

Старую крестьянку, рассказывающую, как девочкой сидела у окна и увидела, как в их саду молодой партизан бил наганом по голове старого мельника. Тот не упал, а сел на зимнюю землю с головой, рассеченной, как капуста. "И я тогда сбожеволила, сошла с ума, - говорила и плакала она. Меня долго мама с папой лечили, по знахарям водили. Как увижу молодого парня, кричу, в лихорадке бьюсь, вижу ту голову старого мельника, рассеченную, как капуста. Так замуж и не вышла... Я боялась мужчин, особенно молодых..."

Тут же в памяти давний рассказ партизанки: сожгли их деревню, ее родителей живыми, в деревянной церкви, и она ходила смотреть, как партизаны убивали пленных немцев, полицаев. До сих пор в памяти ее безумный шепот: "У них глаза вылазили из орбит, лопались, их закалывали шомполами. Я смотрела, и мне тогда становилось легче".

Я о том, что на войне человек познает о себе такое, о чем бы никогда не догадался.