Тропами вереска

А у вас какие, Вересенья? – Я промолчала, не зная, что сказать. Тенька привалилась к моей ноге и даже не скулила, словно прислушивалась к разговору. Служитель поднял руку, словно прикоснуться хотел, и опустил. – Снова гуляете в темноте, одна…

– Я с собакой, – прошептала я.

– Хороша защитница, – усмехнулся он. – Мне показалось, я слышал ее рык.

– На змею наступила, глупая псина, – закинула голову, всматриваясь в мужское лицо.

Он тоже смотрел, да так, что мне жарко становилось. Даже луна застыдилась, спряталась за облако и тут же снова выглянула, любопытная. Осветила полянку перед домом, на которой мы стояли, разрисовала картинами. Всмотрись внимательнее и увидишь в тенях волну, ласкающую песчаный берег, нежный вьюнок, оплетающий кряжистый дуб, влюбленных, слившихся в объятиях… но я не смотрела. Луна-затейница меня сейчас не занимала – слишком близко стоял служитель, слишком пристально смотрел. Да и он это понял, отпрянул снова, попятился, отвернулся.

– Рад, что с вами все в порядке, – глухо выдавил он, не поднимая на меня глаз. – Знаете, мне неспокойно что-то. Чудится, недоброе в округе творится.

– Ваш клинок, говорят, злую волю за версты чует, – тихо и горько сказала я. – Что ж не укажет злодея?

– Не знаю. Сталь холодна, словно бездушна, а раньше чуткой была и живой. – Он отступил еще. – Простите меня. Что потревожил.

– Так не велика тревога, – пожала я плечами.

– Тогда… доброй ночи.

Он повернулся и пошел по дорожке, что услужливо расстилала перед ним луна. Тенька недоуменно тявкнула. Ильмир остановился, постоял ко мне спиной, а потом обернулся и в два шага рядом оказался. И без слов прижал к себе, потом обхватил мое лицо ладонями и коснулся губ. Руки у него дрожали, а губы целовали, не отрываясь, словно дышал он мною, словно пил с моих губ сладкий мед. Я и не дышала почти, боясь пошевелиться. Вроде и ждала этого, ночами мечтала, а сделал – испугалась. Вот глупая женская душа! Только и осмелилась, что положить несмело руку на его грудь, там, где бьется сердце. И все вслушивалась в этот стук, да в рваное дыхание, да в тепло его ладоней на моих щеках. Так и стояла бы всю жизнь, лишь бы не отпускал!

Не знаю, может, и не отпустил бы, но что-то в глубине леса вдруг завыло голосом не человечьим и не звериным. Служитель отвернулся, и тускло блеснула в его руке сталь.

– Вересенья, в дом, живо! – приказал он, всматриваясь в чащу. – И дверь заприте!

Я тоже развернулась к лесу. Вой оборвался, как и не было, и лес умолк, притих, насторожился.

– Волки так не воют, – нахмурился Ильмир и перевел взгляд на свой клинок. Сталь посветлела, словно ожила, сверкнула, отражая лунный свет и питаясь им. Тонкие лучи оплели клинок сетью, невидимой чужому глазу, но неразрушимой.