Елена Троянская

Вскоре я даже могла оставлять дверь в свою комнатку открытой, не опасаясь его посягательств.

Я сидела у ткацкого станка, но не столько работала, сколько разглядывала свою картину, которая ждала завершения. Окоем, посвященный Спарте, давно был закончен, часть, рассказывавшая о нашем с Парисом путешествии, тоже, а центр пустовал, пока не определилась судьба Трои.

Некогда блистательный и гордый город переживал упадок и обветшание. Все произведения искусства были проданы для пополнения казны, фонтаны высохли и превратились в мусорные кучи, улицы кишели ранеными, вдовами, беженцами, нищими и беспризорниками. Прекрасных лошадей, которые составляли славу Трои-конекормилицы, не осталось, лишь несколько чумазых осликов, тяжело навьюченных, смиренно таскали свою поклажу. Нижний город, который служил достойным обрамлением Верхнему, был разорен греками: они разрушили и сожгли дома и мастерские ремесленников, вырубили сады, увели лошадей.

Но твердыня крепостной стены стояла, как прежде, и возвышались над врагом надменные башни. Цитадель была неприступна, неуязвима ни для подожженных стрел, ни для камней, которые метали враги. Пока стоят стены Трои, Троя будет стоять.

Только, увы, могучие стены не защищали более ничего, кроме нищеты, разорения и отчаяния. Единственным утешением служило то, что наши враги не обладают способностью видеть сквозь стены.

Конечно, существовали лазутчики, как с той, так и с другой стороны. Конечно, к грекам просочились сведения о том, в каком тяжелом состоянии находится город. Они, безусловно, знали, кто из главных воинов уцелел — это Деифоб, Антимах, Эней, — а кто погиб. Знали они, наверное, и о моем «браке». Догадывались и о том, что Приам с Гекубой скорбят с утра до вечера, а военные советы выродились в обмен жалобами и бессмысленными планами. Короче, Троя осталась без предводителя и барахталась кое-как.

Но греки тоже потеряли вождей, двух своих лучших воинов — Ахилла и Аякса. Наши лазутчики сообщали, что среди оставшихся распространяются упаднические настроения: после стольких лет войны Пергам стоит как стоял. А потом их ряды стала косить эпидемия чумы. Греки молились, спрашивали богов, чем прогневили их.

Но боги молчали, поскольку эпидемию наслали не они. Ее вызвали одежды из храма Аполлона, подброшенные Геланором.

— Греки, как сумасшедшие, все время гадают по внутренностям животных и полету птиц, но не получают ответа, — говорил Геланор с мрачным удовлетворением и одновременно с горьким сожалением. — Все получилось, как я планировал. Но какая ужасная участь — планировать гибель соотечественников!

Я смотрела, как он устал и постарел по сравнению с нашей первой встречей.