Елена Троянская

Утренняя свежесть сменилась ясностью полдня, когда тени всего короче, потом лучи солнда пролегли через долину, как бывает на закате. Помедлив чуть-чуть, солнце зашло, но армии продолжали сражаться.

Темнота сгущалась, близилась ночь. Отвернувшись, я прижалась спиной к стене, словно отказываясь получить страшное известие. Меня даже не волновал военный успех троянской армии, меня волновало только одно: чтобы Парис и Пентесилея остались живы.

Толпа гудела и раскачивалась. От этого сражения зависело слишком многое, слишком много надежд на него возлагалось. Троянцы не вынесут поражения, их подорванный дух не выдержит его.

Ярко загорелись звезды, наступила ночь. Ночью сражаться не может ни одна армия. Битва должна закончиться. Скоро они вернутся.

Наконец поле покрылось огнями факелов. Но людей мы по-прежнему не видели, пока они не подошли к воротам. Они вернулись. Вернулись!

Сердце рвалось из груди. Они живы! Они победили! Я свесилась со стены, чтобы лучше видеть. Но почему так мрачны их лица? Усталость, изнеможение, ответила я сама себе. Даже победитель не в силах улыбаться, если все силы отдал сражению.

Потом я увидела лошадь, через спину которой было переброшено тело. Стройные ноги, которыми я восхищалась несколько дней назад, провожая Пентесилею в бой, волочились как неживые.

Я прижала ладони к губам и закричала. Нет! Я бросилась к воротам и столкнулась с Парисом, который вел Быстрого ветра с его страшным грузом.

Парис жив! Пентесилея мертва. Радость и горе разрывали сердце пополам.

Парис смотрел мимо меня пустыми глазами.

Я обняла его, стараясь не смотреть на Пентесилею.

— По крайней мере, нам удалось спасти ее тело.

Парис прикоснулся к нему, словно желая удостовериться в этом.

Я шла рядом с Парисом, но из-за шума с трудом разбирала его слова.

— Ты повезешь ее во дворец? — спросила я.

— Да, мы положим ее во дворце.

— Вы так долго сражались. Какой результат?

— Пентесилея убила много греков. Она сражалась так отважно…

Его глаза наполнились слезами, он отвернулся.

За нами шли другие командиры.

Приам вышел навстречу. Он не выражал никаких чувств, его лицо казалось деревянным, как у его любимой статуи Зевса.

— Дети мои, — только и сказал он в знак приветствия. — Это величайшая воительница. — Он указал на Пентесилею и отвернулся. — Мы похороним ее достойно.

Подруги Пентесилеи забрали ее тело, чтобы подготовить к погребению. Она должна была лежать в зале нашего дворца. Амазонки не сжигают своих мертвых, а после трехдневного оплакивания хоронят в земле, отмечая могилу большим камнем.

Парис сел на стул, сняв доспехи. Покрытые пылью, они не сияли даже в свете лампы, словно скорбели вместе с нами. Я налила в бокал вина, разбавила чистой водой с горы Ида, добавила специи и тертый сыр, как Парис любил.