Трогать нельзя

— Сереж… Мне больно там… — шепчет тихо и беспомощно, понимая, что остановить меня явно не сможет.

Но я и не собираюсь ее брать так, как хотел бы. Так, как давно, очень давно хочу. Успею. А пока что…

Она мне сделала нереально хорошо."

"И я хочу, чтоб она тоже получила кайф. Не такой, как я, конечно, но хоть немного. Поэтому я бормочу, не прекращая ее целовать, чтоб отключить всякое сопротивление:

— Не бойся, не бойся, я только потрогаю… Слышишь… Потрогаю… Чуть-чуть…

Времени я не теряю, пока она сомневается и немного зажимается, я действую. Пальцы уже в ее джинсах, уже добрались до сладкой, горячей плоти, трогаю — и Татка вкусно вздрагивает всем телом. А я ловлю эту ее дрожь, впитываю в себя, как вампир, усиливаю напор. Скольжу пальцами по мягкой влажности, губами по гладкой коже шеи и ключиц. Как зверь, поглощаю ее стоны, ее прерывистое дыхание, ее нежные, неуверенные касания, движения навстречу. Заставляю чуть-чуть раздвинуть ножки, но глубоко не лезу. Там наверняка больно, не хочу делать больно ей. А потому — мягко-мягко сверху пальцами, и губами ниже, к груди, и прогнуть к себе… Она очень отзывчивая, моя сестренка, словно под меня делали. И это добавляет мне кайфа.

Момент, когда она не выдерживает, вскрикивает, сжимая мою ладонь бедрами, выгибается и дрожит, самый правильный. Самый красивый. И она — самая красивая. Самая — моя.

Это невероятно ценно.

А слова — это хрень. В нашей ситуации — точно.

Домой ко мне мы заходим в молчании.

Татка идет в душ, я на кухню, потому что, кроме фастфуда, хочется еще чего-то поесть нормального.

Телефон звенит настойчиво, и я смотрю, кто там требует мою сестру вечером.

Гляжу на имя «Гарик», вспоминая, что это за хер такой, Гарик. И какого хера это хер звонит моей Татке в десять вечера.

Р — значит ревность.

— Говори, — приглашаю я к диалогу, ткнув в зеленую трубку.

— Эээ… — мужской голос, ломающийся басок, ведет по нервам, как пенопласт по стеклу. — Я, наверно, ошибся… Мне нужна Тата…

— Ты не ошибся. Это ее номер. Нахрена тебе моя сестра?

Я сразу обозначаю, кто есть кто, чтоб хрен с пидорским голосом не питал иллюзий. А, может, вспомнил, кто такая Тата. И кто ее братик.

— О! — судя по оживлению в голосе, паренек обрадовался, что я не парень ее. И родственные связи нихрена не смутили. Непуганный, значит.

Я замечаю в отражении темного окна свою людоедскую усмешку и дикий взгляд. Ух, бля! Понятно, чего все шугаются. Я бы и сам немного напрягся, встретив такого, как я в переулке темном. Но совсем немного, да.

— Круто! — продолжает по-идиотски радоваться паренек, еще не подозревая, что недолго ему этим делом заниматься осталось. В смысле, радоваться.