Девочка. Книга третья

— О чем? — немного удивилась я, рассматривая настойчивое выражение глаз Криса.

— Я хочу, чтобы ты мне доверилась. Как художнику.

— Я уже тебе доверилась, если согласилась на картину, — все еще не понимая, что от меня требуется.

— Я хочу, чтобы ты разделась.

Первой моей реакцией было отторжение самой идеи.

— Нет. Ты просишь от меня слишком многого. Нет. Нет, — отрицательно покачала я головой, не желая чтобы Крис меня писал нагой.

— Тебя по-другому нельзя писать, понимаешь? — в его глазах отражалась и мольба, и настойчивость одновременно. — Одежда, хитоны, накидки — всё это мешает. Отвлекает от истинной тебя. А я хочу показать тебя настоящую. Здесь не будет пошлости, только ТЫ.

Я вспомнила летнюю выставку, когда мы спорили с Тэдом относительно зала фотографа, и, грустно улыбнувшись, повторила свои же слова:

— Нагота — это не сексуальность, а обнажение чувств…

— Именно, — воодушевился Крис, но я отрицательно покачала головой, чувствуя дискомфорт.

— Не знаю.

— В нашем с тобой тандеме не будет пошлости. Лишь чистое творчество. Художник и его Муза.

Я резко подняла на него взгляд, а в моем сознании прозвучал совсем другой голос, тихий баритон, говоривший ""в этом пространстве есть только ты и я"". В нашем с Барреттом пространстве тоже не было пошлости и грязи. Был только ОН и Я. Как в первую нашу ночь — когда приучал меня к своим рукам, он, как скульптор, выравнивал края своего творения. Как в любую из наших ночей — Ричард, как опытный музыкант, играл на мне красивое произведение, создавая своего Черного Лебедя.

— Я хочу, чтобы ты показала холсту себя настоящую, — продолжал тем временем Крис. — Показала, что тебя тревожит. Что не дает тебе спать по ночам.

— Если я соглашусь…

— Эту картину никто не увидит кроме тебя, — понял меня Крис с полуслова. — Клянусь тебе.

И я доверилась художнику. Я не боялась, что Крис меня обидит или опошлит. Я доверилась профессионалу, как обнаженный больной доверяет опытному хирургу со скальпелем в руках. Только вместо скальпеля была кисть, вместо хирургической лампы — прожектор, а вместо операционного стола — холодная и такая же неуютная тумба.

Неожиданно для меня Крис стал моим личным целителем, хирургом, который извлекал из меня острый заржавевший осколок боли.

Каждый вечер я мчалась в мастерскую и оголяла перед холстом свою душу. Каждый вечер я вела свой безмолвный рассказ такому же немому собеседнику, подняв все шлюзы памяти и отперев все замки."

"Каждый вечер я корчилась в агонии своей Любви, но теперь я этому не противилась, зная, что должна была пройти этот ритуал самосожжения, чтобы убить в себе любовь, уничтожить себя как Ребро. Его Ребро.

— Не прерывайся. Продолжай об этом думать, — в один из дней сказал Крис, — твои глаза… они тлеют.