Девочка. Книга третья

Иногда, опуская на мою попу руку со смартфоном, Барретт продолжал с вниманием его мониторить, а я, чувствуя полупопием его теплые пальцы, улыбнулась, отмечая в очередной раз, что он меня воспринимал уже как некую часть себя, неотъемлемую от своей натуры. Я бы не удивилась, если бы он на мои ягодицы и свой бесценный лэптоп поставил.

Закрыв глаза, я погрузилась в свои мысли, составляя план дел и занятий на сегодня, как внезапно услышала его голос:

— Пора вставать, — что означало ""режим активации включен"", и уже через секунду он встал и пошел в ванную.

— Можно я с тобой душ приму? — тихо спросила я, не надеясь, что меня впустят.

Он кивнул, и я, улыбнувшись, пошла за ним хвостиком.

Я стояла под тугими струями воды и наблюдала, как мой Хищник принимал утренний душ — быстрыми и жесткими движениями намыливая голову и торс, он будто создавал вихри Вангоговской ""Звездной ночи"" на своем теле. Я хотела добавить пару штрихов в эту совершенную картину, но не решилась — я чувствовала, что Барретт уже переключился в рабочий режим и мыслями был далеко — вероятно в Гамбурге или Киле."

"Я перевела взгляд на стеклянную панель, за которой был виден морской пейзаж и штормивший океан, и эта картина навеяла грусть, — настроением она была похожа на ту, из сна с мамой перед покушением. Те же темные, почти черные краски и та же неудержимая агрессия разрушающей силы. Шел дождь, и вместе с каплями на стекле душевой кабины он составлял хаотичный ""Осенний ритм"" Поллока. Я вздохнула и отогнала от себя нехорошие эмоции, внезапно вклинившиеся в мое счастливое утро.

Выйдя из душевой, я вытиралась черным полотенцем, пока Барретт быстрыми движениями наносил на распаренную кожу белую пену для бритья. Я подошла ближе к зеркалу и, пока просушивала волосы, украдкой смотрела, как Ричард бреется. Это мне напомнило эпизод из моего детства — воскресное утро, моя мама сидит на краю ванны в ночной рубашке и заплетает мне косы, иногда останавливая свои проворные пальцы, чтобы посмотреть на бреющегося отца. Теперь, спустя годы, я ее понимала — было в этом воистину мужском ритуале нечто завораживающее каждую женщину. Наблюдая за медленными движениями бритвы, оставляющей полоску за полоской гладкой кожи на мужский скулах и шее, слыша характерный хруст сбриваемой щетины, я застыла, не в силах отвести глаз, как внезапно Барретт бросил через зеркало взгляд на меня.

Почувствовав на себе его внимания, я немного грустно улыбнулась и тихо пояснила:

— Моя мама… — и я сделала паузу, — любила наблюдать, как бреется папа. И теперь я понимаю почему. Это завораживает.