Зултурган — трава степная

Из хутора Жидкова на площади трое: хозяин, Николай Павлович, сникший, посеревший лицом, в старенькой шубе, новый конюх — кургузый мужичонка в зипуне, которого только что наняли, и Церен. Мужиков набралось десятка три. В последнее время с фронтов вернулись многие. Женщины с младенцами на руках, старые бабки с клюками окружили жиденькую толпу мобилизованных, ревели в голос. Подъехал в сопровождении двух казаков штабс-капитан, распорядился: отобрать десять коров на кухню, лошадей забрать всех, какие послабее, направить в обоз.

— Зачем стариков набрали? — спросил он унтер-офицера визгливо. Ткнул кнутовищем в зипун подслеповатого конюха. У Жидкова спросил: — Вам пятьдесят есть?

— Пятьдесят семь, — недовольно ответил Николай Павлович. — Сын-офицер на фронте…

— Слушай, Уваров! — обратился капитан к унтеру. — Опять набрал всякого сброда… В твою же сотню пошлю, будешь ими командовать!

Отобрали только двенадцать человек, погнали пешком за околицу. Бабы долго шли за мужьями и братьями, пока их не отогнали казаки. Нина тоже шла с деревенскими, почти до другого села.

Мобилизованных затолкали в школьное здание и приказали ждать дальнейшего распоряжения. Осенний день короток, начало смеркаться. Вдруг дверь в большую классную комнату отворилась, все обернулись на зов:

— Сиреньчик, подойти сюда!

Церен кинулся к двери.

Нина молча протолкала вперед себя большой узел со снедью и лишь тогда заговорила:

— Я разузнала у ваших офицеров, что дня три вас продержат здесь… Подойди ближе, слушай, что скажу… Это базар, не армия! Сунула часовому денег, он и пропустил. Да еще говорит: «Приведите хорошего коня есаулу или ублажите штабс-капитана, они любого отпустят…» Жди, Сиреньчик, папа за тобой приедет завтра, лошадь приведет.

Как обрадовался Церен ее появлению здесь! Почти десять верст шла вслед за колонной, нагайками угрожали, гнали прочь. Никто так не ласкал вниманием Церена за всю его сиротскую жизнь, как Нина… Разве что мать.

Церен раздал продукты тем, кто оказался ближе, сам пожевал домашнего сала с ржаным хлебом.

С утра начали приводить новых людей. Держали всех как заключенных, а призывали стоять за веру, царя и отечество.

Кое-как переночевав на полу, привыкнув к обстановке, мобилизованные стали знакомиться друг с другом, слышались разные предположения насчет их дальнейшей судьбы, иные открыто возмущались. От всего этого в здании школы не смолкал надоедливый говор. Даже соседу, сидящему рядом, нужно было напрягать слух, чтобы услышать другого.

Голос из коридора мог быть тоже не услышан, но на скрип дверей все оборачивались. Скрип всегда сулил какую-нибудь новость. И вот ржавые петли снова проскрипели.

— Нохашкин есть? — второй или уже третий раз выкрикивал из полуотворенных дверей часовой.