Тот, кто ловит мотыльков

Альберт – это муж Вики, но все зовут ее Альбертовна, словно она ему не жена, а дочь. Фу, гадость! И такая особенная гадкая гадость, про которую и не объяснишь, почему именно она такая.

Когда бабка хлопнула входной дверью, Ксения подождала пару минут – и выскочила за ней.

Она собиралась спрятаться под окнами и подслушать, о чем будет разговор. Но Бутковы провели гостью не в комнаты, а в сад, в беседку, построенную самим Альбертом и торчащую посреди лужайки, точно гвоздь, забитый в лысину. О том, чтобы подкрасться незаметно к решетчатым стенам, и говорить было нечего.

Ксения мрачно потопталась на месте. Ну, и куда теперь ей податься?

Надо было идти на озеро с тетей Машей! Она веселая, с ней можно болтать по дороге обо всяком, не задумываясь! Только тревожная, как птица на гнезде. Ей бы пожить в Таволге пару месяцев… А лучше – всю зиму! Да, здорово было бы зимовать тут с тетей Машей – куда веселее, чем с тетей Таней! Она, как говорит бабка, очень себе на уме и, кроме того, никогда не обсуждает с Ксенией всерьез всякую чепуху, а ведь это одно из самых прекрасных занятий на свете.

Ксения шла-шла и незаметно оказалась возле церкви. До нее донеслись голоса.

Она пригнулась и пробралась между кустов к зарослям иван-чая. Паутина противно липла к лицу, мягкая и неизбежная, как старушечьи прикосновения. Всякие чужие старухи почему-то всегда рвались потрогать Ксению, ощупать ее голову, как слепые.

Девочка ползла на животе, раздвигая сухие стебли, пока не смогла рассмотреть две фигуры.

Аметистов и Кулибаба. В руках старухи пламенели огромные, точно футбольные мячи, срезанные георгины.

– …даже цветочки приносите… – проникновенно вещал Аметистов, – значит, вам не все равно, чувствуете что-то, отзывается в вашем сердце, расцветает, аки Божья благодать, так ведь, Анна Ивановна?

Ксения и забыла, что Кулибаба – Анна Ивановна! Хорошее имечко, ровное такое и светлое, как песчаная отмель.

– Цветочки я прадеду своему приношу, на могилу, – проскрипела в ответ старуха. – Про церковь – это не мое дело, меня не касается.

– Как не касается, как не касается! – всполошился Аметистов. – Это родина ваша, Анна Ивановна! От вас зависит, какой ей быть!

– Ты мне лозунги свои в зубы не пихай. Я их слышала поболе твоего. Как про родину начинают орать, значит, денег хотят.

«Так его, Кулибабочка, так его, милая!»

Аметистов, почуяв, что ступает на зыбкую почву, ретировался и зашел с другой стороны.

– Светлая память вашему родственнику, Анна Ивановна! Неужели вам все равно на то, что он упокоился, как бы это выразиться поделикатнее, в развалинах? Можно было бы и крест установить новый. Подумайте! А мраморный обелиск – хотите? – Он доверительно понизил голос. – Можно ведь и семейное захоронение обеспечить. Берусь помочь в решении этого вопроса.