Тот, кто ловит мотыльков

Курицы, кладбища, пропавшая женщина… А теперь еще и это! Дурная, искаженная логика действий, как во сне, – она назвала Колыванову свое настоящее имя, и с ним случился приступ, – но в этот чужой тягучий сон засосало и ее, и теперь она ощущала ту всепоглощающую болезненную беспомощность, которая преследует в кошмарах: бежишь от погони – и вязнешь в песке, захлопываешь дверь от чудовищ, а ключ не проворачивается в скважине.

– Что за финты такие, позвольте спросить? – рассерженно сказала старику Маша. – Что мне теперь прикажете с вами делать? Вы почему не озаботились никакими инструкциями на случай приступа? Я сейчас весь ваш паршивый хутор на уши поставлю.

Колыванов, которого она уже причислила к умирающим, внезапно открыл глаза. Теперь в них был не страх, а вопрос. Он впился в нее взглядом, как человек, ожидающий, что ему откроют тайны мироздания, но тайны эти будут страшны.

– Что? – растерянно спросила Маша. – Что такое?

– Мариша, – шепнул старик.

– Да, Валентин Борисович, я здесь. – Сейчас было не до того, чтобы разъяснять ему его ошибку.

Он нащупал ее руку и с силой сжал.

– Мариша, послушай…

– Я слушаю, Валентин Борисович!"

"У нее мелькнула мысль, что она неправильно истолковала его взгляд, и сейчас ей предстоит не отвечать на вопросы, а выслушать и поклясться исполнить его последнюю волю. Она неимоверным усилием заставила себя сохранять видимость спокойствия.

– Я вот что думаю… Ты на гребень-то у курицы смотрела?

– Что? – опешила Маша.

– На гребешок, говорю, у курицы твоей, – окрепшим голосом повторил Колыванов. – Смотрела? У них по цвету гребешка можно много понять. Если он голубоватый, тут уж все, пиши пропало. А если светло-розовый, нужно лечить, конечно. У моих бывал туберкулез, должно быть, из-за некачественного корма. Пришлось поставщика менять. Первым делом, помню, бледнел гребешок и сережки. В первый-то раз я четырех несушек потерял. Потом уже был, так сказать, наученный горьким опытом, сразу стал давать антибиотик. И ничего, выправились!

Маша решила бы, что старик заговаривается, но поверить в это не позволял его ясный спокойный взгляд, из которого исчезли и страх, и то напряженное, мучительное внимание, которое так поразило ее.

Выпустив его руку, она некоторое время сама боролась с желанием лечь в траву и лежать, пока что-нибудь не случится. Например, дождь. Пусть прольет ее насквозь.

– Что-то я совсем распустился, – осуждающе пробормотал Колыванов и сел. – Мариша, прости, испугал я тебя? Слабость какая-то… Погода, должно быть, меняется.

– Что вы, все в порядке, – соврала Маша. – У вас тут… жучок.

Валентин Борисович проследил за ее пальцем, осторожно смахнул жука с лацкана в ладонь и выпустил в траву.