Тот, кто назначен судьбой

Можно почти со стопроцентной уверенностью утверждать, что у нее не воспаление и не простуда, а именно предельное истощение организма, давшее вот такую защитную реакцию.

Ладно. Ничего.

Укутав девушку и даже привязав к полатям, чтобы не упала, пока он ходит к ручью, Саргин, подхватив два ведра, отправился за водой – если температура поднимется еще выше, ее просто обязательно надо снимать. Обязательно! А в таких несколько экзотических условиях для этой цели выбор методов имелся не сильно роскошный и несколько радикальный.

За время его отсутствия ситуация в «госпитале» не сильно поменялась – Куликов лежал неподвижно, все так же без сознания, но спокойно, не ворочался и не бредил, Степанида же наоборот – все что-то говорила, куда-то рвалась. Он потрогал ее лоб – сорок, а то и больше, аж руке горячо.

Ну что, без вариантов!

Посильней натопив печь, Тимофей нагрел воды до состояния еле теплой, притащил эмалированный таз, перелил туда, добавив две столовые ложки уксуса, который нашел в хозяйстве, поставил на стул у стола, кинув на его спинку два полотенца – ее и свое.

Девушку он раздел догола и перенес на стол, немного пугаясь того жара, которым пылало ее тело, и принялся быстро обтирать, намочив в воде полотенце. Всю как можно быстрей переворачивая со спины на живот и обратно, меняя воду на более холодную и начиная сначала.

– Папа… – звала она страдальческим голосом обиженного ребенка. – Папочка…

Он обтирал снова и снова и думал: как странно, обычно любой человек, когда находится в таком состоянии или ему просто плохо-больно, зовет маму, а эта папу. Очень странно."

"На пятое обтирание он почувствовал, что температура немного спадает, да и девушка замолчала, папу больше не звала и перестала беспокойно метаться, казалось, что просто спит. Он протер ее еще разок, быстро растер сухим полотенцем с головы до пальчиков на ногах, перенес назад на полати, одел и укутал сверху расстегнутым спальником, превратившимся таким образом в одеяло.

– Там в шкафу… – вдруг раздался хриплый и какой-то надтреснутый голос дяди Миши.

Тимофей быстро подошел к старику, наклонился, всмотрелся в его лицо и спросил:

– Что?

– Там, в мешочке белом, тряпичном, – с трудом говорил тот. – Травки, как раз от лихоманки, сам собирал. Завари, дай ей.

– Дам обязательно, – успокоил его Тимофей, быстро отошел к печке, налил в кружку чаю из чайника, вернулся, приподняв голову старика, дал ему попить, отставил кружку и спросил: – Давно в себя пришли?

– Как ты ее на стол переносил.

– Следили, значит, – кивнул понимающе Тимофей.

– Я тебя не знаю, человек, – строго сказал дядя Миша.