Тоннель

Юный Газелист, однако, этих взглядов не замечал, потому что все так же старался держаться поближе к доктору и заглядывал ему в лицо с тревогой и надеждой, словно ждал какого-то знака, или команды, или, может быть, объяснения, а то и просто боялся потерять в толпе.

Словом, когда впереди показались пыльные лампы Форда, первым увидел их именно доктор и никакого облегчения не испытал. А испытал он, напротив, еще одно тоскливое дежавю, как тогда, у автобуса, — потому что все опять повторялось. Время за последние сутки как будто закольцевалось, и все шло теперь по кругу, как если бы где-то в цепочке событий пряталась невидимая склейка, запустившая цикл заново. И точно было уже собрание именно в этом месте, вокруг полицейской машины, он только не помнил когда — утром? Ночью? И так же заполнялись людьми проходы, и такое же ощущалось в толпе общее ожидание какой-то перемены, разрешения и выхода, но выхода при этом не было никакого. И даже сама толпа выглядела теперь иначе, как выглядят бегуны на втором круге марафона, которые лишились уже азарта и начали понимать, что к финишу добегут не все. Маленький стоматолог в школе был освобожден от физкультуры и марафоны не бегал ни разу в жизни. У него очень болела спина, и он точно знал, что финиша нет вообще и бежать нет смысла. А думать мог только о том, что его старый кот, перед которым он был кругом виноват, его хрупкий пугливый кот сошел уже, наверное, с ума в своей тесной коробке, где воздуха было еще меньше, чем снаружи. Натерпелся уже из-за него, доктора, совершенно лишних страданий и со вчерашнего дня к тому же ничего не ел, потому что ни фасолью, ни яблочным пюре накормить кота было нельзя, а другой еды взять было негде. И конечно, ненужный этот поход только мучил кота сильнее, а с ним вместе мучился и доктор. И сердился поэтому на себя, на женщину в кроксах с ее сумками и голым розовым сыном, на безъязыкого водителя Газели и человека в кровавой рубашке, который взбаламутил толпу, на которую доктор сердился тоже, и с каждым шагом все больше.

— …Ну конечно, сначала дети, — сказала мама-Пежо и положила руку на спинку инвалидной коляски. — Дети — сначала. С этим никто не спорит, надеюсь?

С этим и правда никто не спорил. Но жена-Патриот при этих словах все равно огляделась, как если бы ожидала драки и готовилась к ней заранее. Маленькие Патриоты стояли тут же, заспанные и розовые.

— Правильно, дети и женщины, — сказала дачница в шортах. — Тут и говорить нечего.

— И с кем вы про это говорить собрались, интересно? — спросил москвич в третьем поколении. — Не вижу их что-то никого.

— А чего ж она сразу тогда детей не взяла? — поддержали его. — Уж детей-то можно было сразу, наверно...

— Куплено все у них, как обычно, — уверенно сказал москвич.