Тоннель

Через стекло снаружи доносились голоса — там причитала нимфа и бубнил лейтенант. Патриоты выгружали сонного батюшку из Лексуса.

— Ей шестнадцать, Саша, — сказал Митя. — Слушай, ну чего ты от меня хочешь, а? Что я, по-твоему, должен был сделать — в багажнике ее запереть? Сказать ей — иди, мне все равно? Тебя тут одну бросить? Что?..

Бедный, бедный Митя, который всегда хочет как лучше, но ему сначала нужно чье-нибудь разрешение.

— Посмотри на меня, — сказал Митя. — Сашка, пожалуйста. Ну глупо сейчас уже.

На приборной панели лежала муха, дохлая и сухая, как мумия. Как если бы уже прошел год. Я умру в этой машине, подумала Саша. В этой ржавой консервной банке, надо же. Мысль была не то чтобы страшная, просто противная. Все действительно было очень глупо — муха, пыль, лопнувшая на руле кожа, Митино обиженное бормотание. И очень, очень противно.

— Можем вообще не выходить, — сказал Митя. — Хочешь? Никуда. Просто останемся тут, и всё. Ляжем спать.

Ясно было, что сейчас он возьмет ее за руку.

— Я тебя не люблю, Митя, — сказала она. — Понимаешь? Я очень давно тебя не люблю, совсем.

К патрульному Форду, где якобы ждал обещанный свидетель Апокалипсиса, маленький стоматолог отправился одним из первых. И вовсе не для того, чтоб ему подтвердили там, случился ли в самом деле конец света, — вот в этом он был как раз уверен давно и никаких подтверждений не ждал. Так вышло по единственной причине: места возле грузовика ему уже не хватило и спал он с самого краю, почти за пределами лагеря. Причем спал недолго, буквально закрыл глаза на минуту и нисколько не отдохнул. К тому же его и во сне продолжала мучить спина — немилосердно, настолько, что он сомневался даже, получится ли подняться на ноги. И раз уж на то пошло, есть ли смысл вообще подниматься. Все было уже бесполезно, а он, специалист по коронкам и бюгельным протезам для хрупких шаболовских старушек, был бесполезен тем более. Есть ему расхотелось, и жажды он тоже не чувствовал; хотелось ему одного — лежать в тишине и ни о чем больше не думать, и речь человека в грязной рубашке никак на это желание не повлияла.

Его благодетельница в кроксах тоже шагала тяжело, задыхаясь, и тащила зачем-то две хозяйственных сумки, в которых стукались друг о друга польская фасоль в томате и яблочное пюре. А спасенную коробку с лекарствами и «Столичной» нес ее сын, бритый мясистый мужик лет сорока, без майки и в длинных, завязанных под животом пляжных трусах, которого доктор прежде не видел и который, в отличие от строгой своей матери, явно не одобрял ни доктора, ни коробку. А в особенности не одобрял он, судя по всему, лопоухого водителя Газели, потому что самые гневные взгляды бросал по дороге именно на него.