Огненная кровь. Том 2

 — Нет, Иррис, я всё правильно понял. Нет ничего проще, чем сказать о своих чувствах, если они есть. Это всего-то три слова! Но эти чувства не нужны тебе. Я не нужен тебе. А мне не нужны объяснения, почему.

Тошнотворный клубок крутился у неё внутри, и снова боль уколола, уже сильнее, растекаясь внутри…

Иррис подхватила платье и бросилась бежать, чувствуя, как кружится голова, и мир перед глазами плывёт жёлтыми пятнами. Едва дошла до лестницы, хватаясь рукой за перила, поднималась, уже почти не чувствуя ног, слабея с каждым шагом, и боль жгла внутри, как расплавленное железо. Она с трудом выбралась на галерею и в этот момент услышала страшный грохот, задрожал пол, ветер пронёсся меж ажурных арок, зазвенели стёкла, и птицы с пронзительным криком вспорхнули с деревьев…

Над Грозовой горой взметнулось пепельно-чёрное облако, окрашенное по краям багровыми языками пламени. Это последнее, что увидела Иррис — звуки отдалились, и бегущие навстречу люди стали исчезать. Она сползла на пол, цепляясь за балюстраду, и потеряла сознание.

— Цинта! Дуарх тебя подери! Где тебя носит, таврачий сын? — Альберт вошёл стремительно, стягивая на ходу камзол и швыряя его на кушетку.

Цинта отпрянул от окна, в которое разглядывал Грозовую гору, изрыгающую клубы дыма, окрашенные пока ещё редкими всполохами пламени, и, посмотрев на князя, пробормотал:

— Охохошечки! Видать не заладился разговор…

— Чего стоишь, как пень? Собирайся, живо! Мы уезжаем!

— Как уезжаем? Куда?

— Куда? Подальше от этого проклятого места! В Рокну, в Индагар, да куда угодно! Ты же хотел уехать — ну так вот, твоя мечта сбылась! Собирай сумки, я хочу убраться отсюда ещё до рассвета!

— Да что случилось-то? Ты виделся с леди Иррис?

— Виделся, твоими стараниями! Но если сейчас ты задашь мне ещё хоть один вопрос, я голову тебе отверну, слышишь? — ответил князь глухо, не оборачиваясь и глядя в окно на облако дыма над горой. — Живо собирай вещи!

Цинта заметался, бестолково перекладывая одежду с одного места на другое, роняя книги и банки с мазями, бормоча себе под нос что-то по-таврачьи, и, судя по тому, сколько раз он упомянул своих Богов, было понятно, что он сильно переживает.

Но Альберт почти не слышал этого. Он вообще почти ничего не слышал.

Он смотрел на гору, чувствуя, как вместе с этим дымом и пламенем из него уходит так долго копившаяся в нём ярость, а на её место приходит опустошение, отчаянье и тоска. А ещё понимание того, что в чём-то, кажется, Иррис была права. Что между ними и правда существует какая-то связь, только он до сих пор не понимал её природы.