Завтрашний царь. Том 2

 – Однако есть тот, кто по долгу челядина заменит хозяйского сына.

Он сделал шаг в сторону. У стены, покорно опустив голову, стоял на коленях кощей по прозвищу Мгла.

Люторад счёл разумным сделать уступку.

– Славься, Владычица! – произнёс он благоговейно дрогнувшим голосом. – Справедливая Мать, ты не только испытываешь нашу твёрдость, но и требуешь милосердия! Мы, слепцы, ошибались и спорили, угадывая твою волю! Пусть верные соседи скорей отведут домой сына валяльщика, ибо предназначенное свершилось!

В блошнице, вопреки названию, было не слишком грязно и почти не воняло. Большая камора вмещала беспокойных пьянюг, мелких воришек и драчунов. Этим в торговый день всыплют горячих и с тем выставят взашей. За другой дверью плаксиво гундели и ссорились сплетницы, посмевшие суесловить новое царство. Ещё где-то ждал своей участи вор Коверька, никак не сознававшийся в убийстве купца. Жёлудь указал на приоткрытую дверь:

– Поди пожалуй, кощеюшко.

Мгла вошёл. Прочный крестовый свод, глухие стены, охапка вялого камыша… Дверь за спиной почему-то мешкала закрываться. Он оглянулся. Двое черёдников мялись по ту сторону каменного порога.

– Ты, что ли, при Кийце хлопотал, когда его ранили? – спросил Рощинка. Голос был какой-то севший, сипел. Рощинка откашлялся, не помогло.

Мгла стал опускаться на колено, как надлежало рабу:

– Да… добрый гос…

Они не дослушали, переглянулись, тихо прикрыли дверь. Шаркнул засов.

Вот и всё.

Совсем всё.

Совсем…

Мгла обошёл камору, приглядываясь к царапинам на стенах. Их было не особенно много. Разные люди в разное время принимались считать дни, но скоро бросали. И никто не покинул ни стихов, ни рисунка. Мгла сел на травяной ворох, обхватил колени, вздохнул, закрыл глаза.

Чуть усмехнулся, припомнив, как собирался в побег.

Вот так-то…

Вот так…

Постепенно улеглась дрожь.

Душа расправила большие мягкие крылья, воспарила над съезжей, над храмом Владычицы, которую он очень скоро возвеселит последним служением…

Качнулись внизу крыши и стогна, знакомый угол Полуденной… берег Воркуна с Кабриной воргой… маячное пламя… глухая зелень Дикого Кута…"

"Сверху надвинулся туман, окутал серым коконом, ушёл за крыло.

Тучи стояли высоко. Так высоко, что великий зеленец Шегардая лёг малым пятнышком на ледяную гладь морца. По бескрайним бедовникам к городу ползли поезда – с востока и с юга. Далеко-далеко, из марева небоската, грозила наклонным перстом Чёрная Пятерь.

Птица-душа взмыла ещё выше, легла на крыло…

Кручинно-белым, скупо вышитым ковром простёрлось Левобережье. Вот Житая Росточь. Две ёлки, то ли восставшие из одного корня, то ли крепко сросшиеся в земле.