Завтрашний царь. Том 2

Отверг всё лихо и зло, могущее покуситься…

– Трогай, – сказал Хотён возчику.

Оботуры влегли в упряжь. Сани грузно дрогнули, скрипнули, медленно поползли.

Цыпля не сразу вернулась на уютную косматую спину. Долго шла с побратимами, держась за руку Гойчина. Смотрела мимо людей. Так, будто узнала о себе и о мире нечто нежданное, изумительное. И не поняла ещё, как дальше-то быть.

Ирша спросил новичка:

– Вы, деружские, все так горазды?

– Жили в нашей деревне два молодца, – складно заговорил паренёк. – Жили – не тужили, одной девке сладкие орехи носили. Спорили на вечерницах, кто кого перепляшет. Оба побеждали, но чаще один, именем Грёма. А было это, когда Ойдриг Воин Левобережье на щит брал.

– Давненько упокоился Грёма, – сказал Гойчин. – Знать, добрый был плясала, раз до сих пор помнят!

Парнишка продолжал с гордостью:

– Это не сказ ещё, это присказка. Белым днём объявились андархи, встали в деревне. Тут завистник тишком подоспел да и воеводе челом ударил: слышь-де, Грёмка в лес бежать ладится, других подбивает! Думал оговорщик соперника избыть – и за свадебку, но не ведал он закона андархского. Тот воевода не лыком шит был. Обоих по клетям запер. И Грёму, и доносчика. А утром велел все горшки в деревне на бору перебить. Невелик он у нас, бор-то…

– Бор?..

– Ну… по-вашему торжок. Сказано – сделано, вышла скопом Деруга, поставили вязней, разули. Бабы вой подняли. А воевода велел гусли нести.

– Знамо дело, для казни прилюдной, – решил Ирша. – Как наш, вона, стень сотворить оставил в Изворе! Правым на ликование, неправым на остерёжку!

– Казнь – дело скорое…

Гойчин подумал, что не всегда, но смолчал.

– …а винного с невинным умаешься разбирать, – горячо, гордо баял деружский. Видно было – не первый раз сказывает. – Так молвил нам воевода: силён закон Андархайны! Примите, люди, мой суд! Слово против слова упёрлось – обоих на испытание! Вы тут о плясках ревнуете, вот круг вам, пляшите!

– Умён воевода, – пробормотал Ирша.

Гойчин поёжился:

– А круг весь острыми черепками…

– И кто удаст в поединке, сейчас же вздёрнем на релью. Эй, гусляры, гуди веселей!

Воронятам случалось шнырять босовьём по колкому льду, но вприсядку скакать на кучах битых горшков?.. Оба представили, как брызжет и обнажается плоть, как скалятся кости… а за гранью круга – петля. И в ушах звоны струн и безумный бой сердца, и не слышен даже плач бабий…"

"– Оба крепкие были, – точно о дедах, воочию виданных, вёл речь паренёк. – Оба сильно держались. Оговорщик без правды стоял, невсутерпь стало, поник. Казнил его воевода и запретил его именем детей называть.

– А Грёма что?

– А Грёма на костыликах пошёл и внуков дождался, плясками славных. Он мой пращур по отчиму. С небес родню похваливает доныне.

– По отчиму, – задумался Гойчин.