Только с ним

Глеб с Мироном объясняют врачу, что случилось, а я хожу взад-вперед и жду, когда мы поедем назад.

– Мы останемся, подождем снимков, – говорит Глеб. – Нужно купить лекарства и убедиться, что ей обеспечат доступ.

– У нее нет родственников? – уточняю. – Может, родителям позвонить или братьям?

Я поступаю эгоистично, но переживать из-за нее не могу. Просто не могу. Она целовала моего мужчину, обнимала его и касалась тогда, когда я этого сделать не могла. Ей было позволено все то, что я была лишена. Сострадание умерло в тот момент, когда она стала изображать их секс, а когда обнимала его при мне, оно переродилось в абсолютную необратимую антипатию.

– Не подумал, – кивает Глеб. – Узнаю у нее номер кого-то из родных и наберу.

– Будешь кофе? – спрашивает Мирон, пока Глеб идет в палату к Лере. – Я тут автомат видел.

– Да, пожалуй, – киваю. – Утром так и не удалось выпить, да и поесть не успели. Там есть батончики?

– Есть, идем.

Через несколько минут мы с Мироном поглощаем шоколадные батончики и запиваем их вкусным кофе. Автоматы в больнице, надо сказать, так себе, но все равно лучше того растворимого, что мы взяли с собой на природу.

После принятия сладкого мозг начинает работать лучше и появляется активность. Глеб подходит к нам через пять минут. Тоже берет кофе и батончики, а потом говорит, что дозвонился к родителям Леры, они скоро подъедут.

– Мы можем ехать? – спрашивает Мирон.

– Да, вполне.

Я выдыхаю. Глеб здесь не останется. Вернется в лагерь со мной и Мироном.

Уже в машине Багров вспоминает о кисточке, ради которой я поехала с ними в город.

– Да, конечно, – бормочу и называю Мирону адрес.

У меня даже денег с собой нет, потому что я и подумать не могла, что кисточку и правда придется купить. Ляпнула первое, что пришло в голову.

У лавки художника мы останавливаемся через десять минут. Я прошу подождать меня немного и скрываюсь за дверью магазина. Продавщица, милая пятидесятилетняя Инга, тут же приветствует меня. Лавка находится неподалеку от нашей с Борей квартиры, и я захожу сюда частенько, поэтому Инга меня знает.

– Зачастила ты, – замечает она. – Собираешься написать шедевр?

– Проект на продажу, – признаюсь. – Я похожу тут, ладно?

– Конечно, – она кивает. – Ты постоянная клиентка, выбирай, что хочешь, я тебя не тороплю.

В лавке приятно пахнет красками и деревом, а еще льном, из которого изготавливают холсты. Здесь не продают хлопчатобумажные или картонные основы, только лен. Насколько я знаю, Инга когда-то тоже рисовала, а потом у нее диагностировали редкое неизлечимое заболевание, из-за которого у нее пропала чувствительность и подвижность пальцев."

"Художник без рук – не художник, так всегда говорила Инга. Ее лавку любят многие мои знакомые.