С мейсе Райкконен что-то не так

А, и ворота ещё смажешь?

– Я вообще-то на службе, – попытался увильнуть от сомнительного времяпровождения поганец. И неубедительно добавил. – Я же и дядьке твоему могу пожаловаться, что ты сотрудника при исполнении эксплуатируешь.

– Ой, да жалуйся, сколько влезет, – проворчала я. – Ничего он мне не сделает. Он мне не родной дядька даже. А вообще никто. Однофамилец маменькин. Кстати, в участок тоже заскочим. Предупрежу Скоропута насчёт Мими. А то она ни сном ни духом, что у неё тут, оказывается, «кузен» есть. Как бы не вышло конфуза.

– Ты безнадёжная лгунья, Уна Райкконен, – вздохнул поганец. – Уж в Скоропуте я не сомневался, что вы одной крови – оба одинаково доставучие…

– Да кто бы говорил, Эричек.

Лето в Альмате вступило в свои права и дневные температуры стремительно росли. Это ещё три года назад народ изнывал от жары, не рискуя выходить под открытое солнце. А сейчас горожане с удовольствием прогуливались в тени хлопухов. Растунция эта негласно была признана достоянием Альматы, а потому удостоилась отдельного уважительного эпитета. В отличие от обычных лопухов, стебли этих были толщиной с вековой дуб, хоть и вырастали они всего за неделю. В высоте они также не уступали деревьям, а один лист мог накрыть небольшую площадь. На ветру у раскинувшихся навесами листьев негромко хлопали края.

На небольшие неудобства в виде плюхающихся иногда сверху спорангиев размером с коровью лепёшку никто не обращал внимания.

И именно такая буро-рыжая плюха и просвистела перед носом ведлистанца, разлетевшись от удара о землю весёлыми оранжевыми шариками. Споры тут же подхватил ветер и унёс дальше – дарить тень и прохладу другим районам города.

– Ядовити! – взвизгнул ведлистанец, яростно отряхиваясь. И вцепился в прохожего. – Сие растунции ядовити, да вети?!.. Чиво ета таковое?..

– Хлопух это благородный, чушка ты иностранная! – недовольная громкими криками, осадила его цветочница из лавки. – Не ори, у меня от твоих визгов гордензии вянут, кто ж их такие купит!

– Благородни… – благоговейно прошептал ведлистанец. И вновь вцепился в того прохожего. – Истинне? Истинне благородни, сказувай мне!

– Да отстань ты от Фрошки! – рассердилась лавочница. – Чего он тебе ответит, когда с рождения ничего не слышит? Глухой он, а ты вцепился в убогого!

– Глуховий! – ещё пуще взвыл ведлистанец и поволок бедного Фрошку к стеблю хлопуха, на котором зрели такие же рыжие лепёшки, как и под листьями. – Зри же, глуховий, и сказувай мне немедли! Тока ти и могишь видлеть! Сие есть смерть симу сущевому? Жестоки и беспощадни? И рижи коме диаволь?

– Да что ж это творится-то! – упёрла руки в боки лавочница.