Ткань наших душ

— Почему ты оставил это кольцо в моей больничной палате? — спрашивает она, и я слышу, как ее свитер падает на пол.

Мой стояк натягивает мои спортивные штаны. Я жалею, что надел серое — по крайней мере черное его бы скрывало.

— Какое кольцо? — спрашиваю я.

Очевидно, я знаю, о чем она говорит, но не думал, что она догадается, что это я его туда положил. Выходит, я не такой хитрый, как думал.

Она на мгновение замолкает, и я инстинктивно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, даже не задумываясь об этом, когда Уинн надевает черную шелковую ночную рубашку. Ее грудь обнажена, и, на удивление, на ней нет белья. Мой рот сразу же открывается и член мучительно пульсирует, когда новая кровь появляется там, умоляя.

Уинн опускает воротник через голову и смотрит на меня, как неприветливая ведьма, которой она и является. В ее глазах горит огонь. Она не опускает рубашку сразу — медленно проводит пальцами по подолу, натягивая ее на свою полную грудь, и на мгновение останавливается прямо над своей киской.

Выражение моего лица темнеет, меня охватывает голод, такой же чертовски плотский и необузданный, как и я сам. Я не люблю, когда меня дразнят, если я не могу получить приз.

— Лучше прикрой свою киску, если не хочешь, чтобы я сегодня вечером оттрахал тебе мозги, Уинн.

В ее глазах промелькнул страх, но она крепче сжимает подол рубашки.

Я не знаю, что она делает. Я уже предупреждал ее, и если она хочет поиграть, то я с радостью ее развлеку.

Перекатываюсь на край кровати и опускаю ноги на пол, мой член дает о себе знать. Ее глаза опускаются к нему, и голод, который поглощает каждую мою мысль, отражается и в ее взгляде.

Она натягивает рубашку и прищурившись, безжалостно смотрит на меня.

— Ты нарочно смотрел, поэтому я хотела, чтобы ты увидел, чего не получишь.

Ее соски твердые, ночная рубашка не скрывает их.

— Ты в этом уверена? — бормочу я низким, опасным тоном.

Она смотрит на меня так, будто не знает, что сказать, не раз опускает взгляд на мой набухший член, прежде чем закатывает глаза и залезает в свою кровать.

— Сколько тебе вообще лет? — спрашивает она, поворачиваясь лицом к двери своего шкафа, а не ко мне.

Я ложусь обратно и улыбаюсь. На самом деле это даже весело, что она здесь.

— Мне двадцать девять, а тебе?

— Двадцать шесть.

— Трагично, — шепчу я, не намереваясь, чтобы это прозвучало как издевательство, но так оно и есть.

Она не отвечает. После нескольких минут молчания я выключаю лампу. Уже перевалило за полночь, и я чертовски измотан. Рана на ребрах, которую я лечил в больнице, все еще болит, но тупой пульс меня уже не беспокоит. Мои глаза начинают закрываться, когда я слышу ее голос.

— Лиам?

— Да?

— Если я трагична, то кем же это делает тебя?

Я задумываюсь об этом на секунду.

— Жестоким.