Лилия между тернами

Меня здесь больше ничто не держит. Меня нигде больше ничто не держит.

Перевертыши исчезают. Как часто они делают обход? В любом случае времени у меня, похоже, немного. Собравшись, я отталкиваюсь как можно резче от подоконника и прыгаю в соседний двор. Конечно, если бы я была более сильной или чаще практиковалась, вышло бы гораздо лучше. Но сейчас меня вполне устраивает, что удалось приземлиться бесшумно. Оглядываюсь на дом Риммана. Боль и тоска человеческой половины опять поднимаются внутри, заставляя лапы подогнуться. Это мне не нравится. Боль — это плохо. Она вызывает желание бежать как можно быстрее и дальше. И я это делаю. Позволяю телу двигаться, неслышно перемахивая через заборы. Я не вернусь туда, где причиняют страдания. Это против всех моих инстинктов. Я вообще не хочу возвращаться в человеческую жизнь. Что там осталось такого, к чему бы стоило тянуться? Я ничего не вижу, кроме боли. Только рехнувшееся животное захочет вернуться туда, где причиняют мучения. Я не такая.

Глава 21

Римман.

Байк послушно проглатывал километры до дома. Я гнал почти на предельных оборотах. Я люблю скорость. Всегда любил. Но сегодня причина этой гонки не в моем желании получить удовольствие от самого процесса. Я хочу домой. Впервые за долгие годы у меня опять появилось ощущение, что место, в котором я живу, это не просто земля, стены, недвижимость, принадлежащая мне по закону, а ДОМ. Место, куда хочется вернуться, где хочется быть каждую минуту, когда не мешают дела.

И все потому, что там была Ники. Моя Ники. Теперь уже моя. Ощущения дома всегда было связано с ней. Даже тогда давно, когда мы были еще детьми. И боль от потери этого чувства тогда сожгла моё сердце, сделав его на долгие годы куском черного, мертвого камня."

"Когда я увидел её впервые, всю такую чистенькую и ухоженную, хорошо пахнущую малявку, которая сидела и болтала ногами на красивом стуле в роскошном кабинете её отца, то жутко захотелось её стукнуть. Так, чтобы в этих словно мультяшных зеленых глазках появились слёзки. За то, что скривила свой хорошенький носик, почуяв, как мы пахли. Еще бы, долбаная принцесса не привыкла, что от кого-то может разить, как от отбросов! Швырнуть бы её на ту помойку, где мы жили, посмотрел бы я на неё в первую же ночь, когда вокруг начинают шастать крысы и собаки — такие же голодные и грязные, как мы. Стала бы она кривиться, когда её одежда и тело пропитались бы насквозь той же вонью? Хотя такой, как она, и суток не продержаться в этом месте. Её тут же срисовали бы старшие бродяги и продали бы какому-нибудь извращенцу, которые вечно рыскают по улицам в поисках свежего «мяса». Я помню, как меня передернуло от этих мыслей при воспоминании о собственном опыте, и стало почему-то стыдно.