Невидимые тени

– Ничего, Максим. Я должна, ты же сам понимаешь. Мы собрались поехать покататься на лыжах. Я не очень спортивная, а Леонид любил активный отдых и всегда немного подтрунивал надо мной, потому что для меня лучший отдых – это поход по магазинам и салонам красоты. Леня принимал меня такой, какая я есть, со всеми слабостями, а я старалась составить ему компанию в его спортивных интересах, если видела, что мне это по силам. Мы плавали, катались на лыжах, ходили на байдарках, играли в теннис, а вот марафон он бегал без меня, тут я его только морально могла поддержать, самой даже подумать было страшно о таком. Мы поехали в Швейцарские Альпы, Леонид очень любил тамошние курорты, а потом он обещал мне неделю в Тулузе, там у нас был старинный замок, он купил его для меня, мы в нем устраивали маскарады. Неделя в снегу компенсировалась неделей костюмированных балов, и это того стоило. Тем более что Лене очень хотелось покататься на лыжах – он был заядлый лыжник, даже летом умудрялся кататься на роликах по асфальту.

– Это как? – Валерия округлила глаза от удивления. – Прямо по асфальту?

– Ну, да. Такие штуки, как ролики, только больше, к ним палки лыжные, и движения почти те же. Леня их очень любил, а без меня ездить ему не нравилось, я должна была присутствовать. Так ему было уютнее. Конечно же, я не возражала, мне очень нравилось, что он любит проводить со мной время. Он был очень интересный, глубокий человек, у него в голове одновременно держалось столько всего! И я была нужна ему. Как он говорил – на счастье. Но, похоже, никакого счастья я ему не принесла.

– Глупости. – Ника нахмурилась. – Он любил тебя. Если Леонид хотел, чтобы ты всегда сопровождала его, значит, он был с тобой счастлив.

– Но то, что случилось…

– А это, Майя, случилось не по твоей вине. – Булатов взял в руки ладонь жены. – Ты сделала счастливым Леонида, вы оба были счастливы, и это главное, ничто не должно омрачать твоих воспоминаний о нем.

– Я понимаю. – Майя опустила ресницы. – Просто я тогда запретила себе думать об этом. Вспоминать. Потому что это было невыносимо.

Как им объяснить, до чего невыносимо было оказаться на улице с рюкзаком, набитым чужими нестираными вещами? И потихоньку покупать свои, выбрасывая чужие, но выбирать осторожно, обдумывая каждую покупку, – такая ли вещь могла оказаться у Майи Скобликовой? Как объяснить им, как страшно было вспоминать момент, когда, стоя перед открытым шкафом в своей московской квартире, она четко осознала: кто-то здесь был, кто-то чужой рылся в вещах, сложив все, как было, но недостаточно аккуратно. И как с замиранием сердца ждала она ответа Татьяны Васильевны, когда ей позвонила. А вдруг та знает голос настоящей Майи? Она подмены не заметила.