Громов: Хозяин теней

Зрение… к слову, видишь меня?

— Мутно, — я решил, что врать пока не стоит. Тем паче правда бывает всякою. — Но так да… получше стало.

— Получше… столичные… учить меня будут. Понаедут. Смотрят свысока… ну да, только у них сил — ведром черпай, не осушишь, а когда дара искра, капли…

Да и те дурным зельем потравленные, то тяжко. Понимаю. Но молчу. Киваю…

— Вы… добрый, — шепчу старательно глаза тараща. — А они… привели… велели лечь. И всё…

— Да, и не объяснили ничего ребенку! А ведь ни слова не скажешь, да… ни слова… как же… самолично Вяземский…

Вяземский?

У Танечки, помнится, иная фамилия была. Хотя… может, она по отцу, который на дочери Вяземского женился… ладно, это вообще дела не касается. Так, мозг по старой привычке пытается упорядочить всю поступающую информацию.

И это хорошо.

Если пытается, то работает.

— Ничего… правда, новости, Савелий, не очень хорошие, — Антон Павлович обернулся и, заприметив в углу Метельку, велел: — Иди вон. За дверь. Не маячь.

Метелька и выскользнул.

Далеко не ушёл, надеюсь. А мы остались вдвоём. Антон Павлович глядит на меня презадумчиво да усик свой покручивает, пощипывает. Я прям вижу, как в просторной его черепушке мыслишки всяко-разные копошатся.

Небось, не надеялся на моё выздоровление?

Хорошо бы получилось. Столичные взяли да натворили дел, улечили мальчонку. Но какой с них спрос? Никакого… а мальчишка, поганец этакий, снова взял да и выжил.

И теперь думай, что да как.

Мозырь трогать меня запретил. Но ведь был кто-то кроме Мозыря, кто-то сунувший подушку в руки доброму Антону Павловичу… и этот кто-то не убрался. Теперь вот Антошке надо как-то извернуться, и он точно не понимает, как.

— Дела, Савелий… плохи твои дела.

— Я… ослепну? — интересуюсь робко.

— Хуже… они уверены, что ты умрёшь. Знаешь, что такое хроническая энергетическая дистрофия?

— Не-а.

Вот чистую правду сказал. И звучит-то как… солидно звучит.

— Твой дар… очнувшись… начал развиваться, однако не вовне, как сие положено, а внутрь тела. Он и помог тебе справиться с болезнью, однако перенапрягся.

Врёт ведь.

Правда, не понять, в чём, но врёт. Или скорее, как человек взрослый и опытный, умело мешает ложь с правдой.

Но мы слушаем. Даже делать вид не надо, что интересно, потому как и вправду интересно.

— И достигнув пика развития раньше времени, он начал угасать. А с ним — и твоё тело. Тебе оставили лекарства, и Евдокия Путятична проследит, чтобы ты их принимал. Возможно, даже пообещает выздоровление.

Ан нет, убивать он меня не станет.

Другое задумал.

— Но я не привык обманывать пациентов…

Это Антон Павлович произнёс с немалым пафосом.

— Спасибо…

— Не за что. Я полагаю, что любой человек вправе знать, что его ждёт.