Громов: Хозяин теней

Метелька поднимает отяжелелое моё тело и другою рукой прижимает к зубам стакан. И так, что едва эти зубы не выдавливает. Я не в обиде. Пью. Глотаю жадно, и потому не сразу доходит, что в стакане не вода.

Горькое.

— Пей, пей, — приговаривает Метелька, не позволяя отвернуться. — Оно полезное. Сказали, что каждый день надо. Давай уже…

Пью.

Горечь вполне терпимая. Да и в целом не отравят.

— Живой… — Метелька выдыхает и позволяет опуститься. — Блевать не станешь?

Я прислушался к себе.

— Не-а.

— Если вдруг, то говори. Тут он ведро есть… — он махнул куда-то в сторону, а я вновь отметил, что зрение изменилось.

Стало… лучше?

Определённей.

Чётче.

Теперь я вижу не только очертания предметов, теперь я вижу Метелькино лицо, правда, всё одно чёрно-белое и ещё размытое, будто смотрю на плохой старый снимок, который долго лежал и наполовину выцвел. Но это больше, чем было раньше.

Лицо у него узкое, длинноносое и ассиметричное, что ли. Одна щека будто к уху подтянута, а другая — обвисла. И потому кажется, будто Метелька улыбается криво.

— Я это… сейчас кликну…

— Кого?

— Антошку… — Метелька воровато оглянулся и сказал: — По пять разов на дню ходит. И ругается, что эти, государевы, тебя замордовали.

Не замордовали.

Руки шевелятся. Ноги тоже. Стало быть, не парализован. Да и тело ощущается иначе. Пока сложно сказать, насколько, но вот это прошлое чувство, когда оно двигается словно через силу, словно в воде находясь, ушло.

Хорошо.

Очень даже… так что, пособием там Савка послужил или нет, но мы не в претензии.

— Зови, — говорю. — Только это… не уходи далече. Нет у меня ему веры.

— Ага… ещё та погань, — легко согласился Метелька. И, приблизившись, на ухо сказал: — Проигрался он крепко. И на зелье дурном сидит…

Почему я не удивлён.

— И задолжавши потому. Но Мозырь его тем и держит.

Как будет держать и Савку. Думаю, не сам Антошка играть стал, да и зелье дурное вряд ли по собственной инициативе принял. Где-то подвели. Предложили.

Помогли.

А он и не устоял. Слабый человек.

— Так-то он полезный. Какой-никакой, а целитель… так что не боись, тебя не тронет.

— Я… давно… лежу?

— Седмицу уже.

Охренеть.

То-то слабость такая, дикая.

— Тебя-то как эти вон увели, так и всё… я ж думал, что в город пойдём. А они возвернулись, тебя же ж нету. Сказали чего-то, и государева сестрица молвила, что ты вроде как крепко очень болен и потому надобен уход. Ну и эти двое с тобою останутся.

— Они… тут?

— Не, третьего дня отбыли. А так-то кажный божий день ковырялися. Афанасий наш на это крепко ругался, что, мол, этак и вовсе изживут и без соборования.

Верю, что именно эта деталь и волновала батюшку более прочих.

— Какое мне… соборование…

— Перед смертью если, то Господь и язычника простит, — уверенно заявил Метелька.