Громов: Хозяин теней

А потом выматерился, мысленно само собою, ибо ляпни я что-то такое, с меня точно живьём шкуру спустят.

— С-спасибо, — только и сумел выдавить я.

Подарки раздавали тут же, на сцене, на которую вышла Елена Ивановна, чтобы поблагодарить воспитанников и батюшку Афанасия за удовольствие, ею полученное. И за то, что оживили они древнее предание о восшествии на стол Ивана Романова, Ивана Благословенного, от которого и пошли все прочие.

А потом…

Потом она одарила.

И ангела."

"И того, кто этого самого Романова играл. И прочих артистов. А там уже и до нас очередь дошла. Поднимались на сцену по очереди. И я понять не мог, зачем?

Есть же фрейлины.

Или как их там всё-таки. И можно все эти раздачи упростить. Ускорить… а она вот… сама. Лично. Свита подносила свёртки, которые Елена Ивановна вручала в руки, для каждого находя своё слово. А я знал, до чего это непросто, что после гостя четвёртого-пятого все последующие становятся на одно лицо, да и говорить приятное незнакомым людям — такое себе сомнительное развлечение.

— Пожалуйста, — нежное прикосновение к щеке обожгло, но… не зло, не так, как благословение батюшки Афанасия. Скорее это был жар огня, который окутывает промёрзшее насквозь тело. И к жару этому птицей потянулась Савкина душа. И ожила…

— Погоди. Что у тебя с глазами?

Надо же. Заметила.

— Что у него с глазами? — обратилась Елена Ивановна уже не ко мне, но вот мне отступить не позволила. Тонкие пальцы её коснулись подбородка и чуть надавили, заставив запрокинуть голову.

— К сожалению, мальчик ослеп после мозговой горячки… — голос Антона Павловича слегка дрожал, а сам он запинался.

— Отслоение сетчатки, — а вот Евдокия Путятична говорила спокойно и уверенно. — Давнее. И боюсь, не в моих силах уже что-то исправить.

— Афанасий Николаевич? Глянете?

— Несомненно, — а вот этот голос незнаком. — Пойдёмте, юноша… давайте руку… к слову, мальчик неплохо держится, что любопытно.

— Он видит иначе, — это произнесла Евдокия Путятична. — У него дар Охотника.

— Даже так? — лёгкое удивление.

И интерес.

А вот сила её вспыхивает и вновь пронизывает нас с Савкой. Савка тот блаженно купается в этой силе, но тени плохо. Она скулит и просит защитить. И я защищаю.

Думаю, что защищаю, окутывая её своей душой.

Вот так.

Жар жаром, но тень нам полезна.

— Что ж, это будет вдвойне любопытно. Тогда прошу, молодой человек… будет место, где я могу заняться больным?

— Лечебница…

— Танечка, солнышко, поможешь старику?

— Какой же вы старик… — угодливо вставляет Антон Павлович, но ему не отвечают.

Какие-то люди.

Голоса.

— Возьми мальчика за руку, — велит Афанасий Николаевич, и мою ладонь обвивают хрупкие пальчики. А сила у Танечки иная, чем у Романовой, такая вот, мятно-зеленая, свежая и искристая.