Ответный темперамент

Лучше бы он обо всем догадался, честное слово! Его догадка была бы не так мучительна для нее, как эта наивность его неведения – наивность честного человека.

Андрей принес из багажника дубок и стал сажать посередине двора. Потом он посадил то деревце, которое они сочли кленом.

Ольга зачем-то ходила за ним следом, хотя ее помощь не требовалась. Жалость не давала ей оторваться от Андрея, привязывала ее к нему крепче, чем стальная проволока.

– Все, – сказал он наконец, притоптав землю под кленом. – Авось примутся. Сейчас багажник почищу и поеду.

– Сегодня поедешь? Я думала, ты до завтра останешься.

– Завтра все в Москву возвращаются. Часа три на дорогу потрачу. Если не больше.

– Я вернусь в понедельник.

– Я знаю.

Они знали каждый шаг друг друга. Это знание установилось между ними так же прочно, как привычка к утреннему кофе, и разрушить это установление значило бы разрушить всю их жизнь.

И она сама разрушала теперь это их общее знание, и жизнь их разрушала тоже.

– Скажи Нинке, чтобы завтра на ночь мясо из морозилки вынула, – сказала Ольга. – Я в понедельник суп сварю.

– Я сам выну, – сказал Андрей. – Нинка забудет. Ей сейчас все, кроме ее великой любви, до лампочки.

– Страшно даже.

– Что страшного? – пожал плечами Андрей. – В ее возрасте так и должно быть.

«А в моем? – подумала Ольга. И ответила сама себе резко и зло: – И в моем тоже! В конце концов, любви все возрасты покорны!»

Андрей уехал. Ольга вошла в дом и поднялась в спальню. Она шла медленно, чтобы скрип ступеней не разбудил маму. Взгляд, которым та смотрела на нее в последнее время, был слишком проницательным.

Надувной матрас давно уже был заменен кроватью. Она была стилизована под старину, и очень удачно стилизована – деревянная, с красивыми изгибами чугунного литья. Ольга сама ее выбирала и очень радовалась, когда удалось найти именно такую, с красивым декором.

Теперь она смотрела на кровать, и этот строгий чугунный рисунок казался ей таким чужим, даже не чужим, а таким каким-то… недозволенным, что она не могла заставить себя лечь.

Но она все же легла на кровать и сразу отвернулась к стене. Слезы стояли в горле, отчаяние выталкивало их. Жизнь ее, вся ее прежняя жизнь стремительно рушилась; это было для нее очевидно.

Она села, обхватила себя руками за плечи. Она раскачивалась, как душевнобольная. Она не могла ни лежать, ни сидеть, ни есть, ни спать, потому что чувствовала, как у нее внутри обрушиваются все опоры, на которых держалась ее жизнь.

Ольга встала и вышла из комнаты так поспешно, как будто убегала от кого-то. Да не от кого-то – от себя, конечно. Это звучало пошло даже в мыслях, да и неосуществим был такой побег.

Когда она спускалась по лестнице, то уже не думала о том, чтобы не скрипели ступени.