Ответный темперамент

Он шел именно к ней, направленно, а она стояла, остолбенев, и не могла сойти с места.

Он был все ближе, ближе, совсем близко подошел к ней. Его походка была знакома – Ольга узнала бы ее, даже если бы он шел по марсианской равнине, как узнавала и теперь, на этой кочковатой пустоши.

– Оля… – сказал он. – Я и не надеялся, что тебя увижу. Нет, надеялся все ж таки. Подумал: а вдруг ты на даче сейчас? И пошел. Что ты тут делаешь?

– Я… – Она так растерялась, что не находилась с ответом. Да она и в самом деле не знала, что делает одна на пробитой ветром пустоши. – Я… вышла из дому, и… Я не могла…

Она хотела сказать, что не могла сидеть на месте, что ее выгнала из дому тревога, что вся ее жизнь стала такой же призрачной, как этот невыносимый ноябрьский пейзаж… Но ничего этого она сказать не смогла.

Сергей смотрел на нее зелеными прекрасными глазами, которые не выходили у нее из памяти, из снов. В его появлении была такая же невыносимость, какая была и в дожде, секущем лицо, и в ветре, сбивающем с ног.

– Как же ты вышла? – сказал он. – Ноги могла б тут на кочках переломать. Зачем ты одна?

С этими словами он сделал еще шаг к ней. Он был теперь совсем близко, его широкие плечи загораживали низкое небо. Ее потянуло к нему неудержимо, полжизни она отдала бы за то, чтобы прижаться к этим плечам, да что там полжизни, что ей было в таком жалком расчете – всю жизнь она отдала бы за это!

– Ты же замерзла, – сказал Сергей.

Он положил руку ей на плечо, уже притягивая ее к себе. Его рука обожгла Ольгу так, словно не было на ней ни куртки, ни свитера, словно она стояла перед ним голая.

И одновременно с этим жаром, который прошел сквозь нее в самую землю, как молния, пронзил ее ужас.

Это был тот самый ужас, который она почувствовала, когда смотрела на тонкий дубок у Андрея в руке и понимала, что все это стало ей теперь чужим и что невозможно ей жить на свете с этим чувством чужести, чуждости всего ее прежнего мира.

Она отшатнулась. Сергей не ожидал этого движения – его рука скользнула по Ольгиной мокрой куртке и упала с ее плеча.

– Чего ты, Оля? – растерянно произнес он. – Напугал тебя?

– Нет! – Она словно со стороны слышала, с какой глупой резкостью звучит ее голос, ее крик. – Не могу я этого!.. Невозможно это, Сережа!

– Что невозможно?

Его голос прозвучал почти испуганно. Наверное, вид у нее и вправду был пугающий: вся мокрая, истрепанная ветром, с прилипшими ко лбу прядями, с безумными глазами…"

"– Не могу я так жить! И не смогу. – Она заговорила быстро, лихорадочно, как будто болезнь, сидевшая глубоко у нее внутри, поднялась вдруг к горлу, к самым губам. – Я же не дура, Сережа, не девчонка семнадцати восторженных лет, понимаю, что ничего в этом особенного нету.