По темной стороне

Отдернув руку, сдавленно прошептала, мечтая, чтобы он меня уже отпустил: – Прости.

Рука на горле ослабла, я съехала по стене и с радостью ощутила под ногами холодные плиты пола. И было бы мне еще радостнее, если бы Раяр на меня не смотрел… так.

Глаза его зияли огромными черными безднами. Вобравшими в себя все золотое сияние. Зрачки дрожали, дышали как живые, и каждый их вдох вытягивал что-то из моей души. Что-то теплое и очень нужное.

– Бездна и значит «без дна», – прошептала я непослушными губами, чувствуя, как замирает кровь в жилах. Раяр удивленно моргнул, зрачки чуть уменьшились, позволив мне увидеть тонкую, такую ненадежную золотую нить его радужки. – Только сейчас… дошло.

Последний оставшийся в живых сектант истерично дергал ручку двери, Дося курлыкала над Босей, а я не могла ни дышать, ни шевелиться. Только стоять и смотреть.

Пальцы на шее дрогнули, погладили, и хищник жутким, пробирающим до костей голосом так ненавязчиво поинтересовался:

– Зачем тебе живой адепт?

– А ты не хочешь узнать, как они в замок попали?

– Защита ослаблена, – передернул плечами мой кошмар, который после такого представления вполне может мне в каком-нибудь кошмаре присниться. – У них есть хеликер и, видимо, была капля твоей крови. Это их и провело.

– Зря оставили кинжал на поляне, да, – поморщилась я, невольно косясь на останки хеликера, заполненного под завязочку какой-то местной освященной водой.

– Это все, что ты хотела у него спросить? – поинтересовался Раяр, и тон у него был такой, что, даже окажись у меня еще какие-то вопросы, я бы все равно их не озвучила.

– Ага. П-приятного аппетита.

Пока мой… не, пока всеобщий кошмар разбирался с последним сектантом, я доковыляла до мочалок, потирая шею. Ухватил так ухватил, ничего не скажешь.

А на полу, около опрокинутого кем-то стола, поскуливая так жалобно, что сжималось сердце, лежал Бося.

– Эй, ты как? – голос дрожал и не слушался, но я упрямо откашлялась, рухнув на пол рядом с ним, и повторила вопрос, дрожащей рукой коснувшись маленькой лапки. Понимала, что ответить он не сможет, да и Дося, уткнувшаяся мордой мне в плечо, тоже ничего не объяснит; видела, что черная, некогда густая шерстка истончилась, стала полупрозрачной и будто таяла, а из пропоротого темного бока мочалки неровными толчками на пол выливалась клубящаяся тьма. Разбиваясь о холодный камень, она рассеивалась, не оставляя после себя и следа. Все это я видела, но никак не могла принять простую и, в сущности, прекрасно понятную истину: жить Босе осталось недолго.

Тоненько тренькнув, он сжал лапкой мою руку, беспомощно заглядывая в глаза. Плакать нарзы не умели (да и зачем существам, созданным магией, плакать?), но боль, кажется, чувствовали.

А плакать… плакать могла я.