Тебе назло

Ева пальчиком к крему на торте потянулась, а я в ладоши хлопнула, поторапливая её.

— Давай, задувай. Помнишь, как мы с тобой тренировались?

Ева закивала, щёки надула, а я Генку в бок пихнула, чтобы снимать не забывал. Пока Ева старалась, зажмуривалась, надувала щёки и головой мотала, думая, что удачно справляется с праздничным заданием, Ванька из-за её спины быстренько все свечи задул, а мы все зааплодировали.

— Вот так вот, умница моя. — Генка камеру мне в руки сунул, а сам дочку на руки взял. — Давайте, режьте торт. И чего-нибудь посущественнее. Я есть хочу.

— Нечего было опаздывать, — весомо заметил папка. — Приехали на три часа позже, а теперь одни претензии.

— Папа, ты не представляешь, какие в Москве пробки. Я, вообще, скоро дома работать буду.

Ника замахала на нас руками.

— Давайте не будем о работе. У ребёнка день рождения, а у вас опять дела в голове.

— Не дела, а пробки.

— А где нож? — Я оглядела стол. — Пап, ты не видел?

Ванька первым за стол сел и придвинул к себе тарелку.

— Я не буду салат, мне торт, — заявил он.

Ника хоть и осталась недовольна таким заявлением, но сына по волосам потрепала.

— Кто бы сомневался. — Рядом с сыном присела, а Генка ей сразу Еву на руки передал. При этом обратившись к дочери:

— Иди к бабушке. А я торт разрежу.

Ника девочку к себе на колени усадила, а сама с Завьялова глаз не сводила.

— Я тебя, честно, убью. Если ты меня ещё раз бабушкой назовёшь…

Генка с Кириллом переглянулся, и оба рассмеялись, правда, отвернулись в разные стороны. Я на мужа укоризненно взглянула, а тот только руками развёл.

— Вася, скажи ему, — потребовала Ника, когда поняла, что от собственного мужа поддержки ждать не стоит. — Если он тебе ещё нужен, хотя я не представляю зачем, предупреди его раз и навсегда! — Она посмотрела на Генку. — Завьялов, у тебя совести нет! У меня ребёнку полгода!

— Факта это не меняет, — громко оповестил Генка. До ножа, наконец, добрался, и с огромным удовольствием вонзил его во взбитые сливки и бисквит.

Ника к Еве наклонилась, повязала ей на шею салфетку, и доверчиво сообщила:

— Вот так и начинается у женщины послеродовая депрессия.

Ева её не слушала, палец в торт сунула, а потом его облизала. Я за дочкой с улыбкой наблюдала. А когда она на меня глаза подняла, спросила:

— Вкусно?

Ева кивнула, снова пальцем попыталась крем подцепить, но я ей ложку протянула. Папка за стол рядом с женой сел, посмотрел на неё и попросил:

— Вот только угрожать мне не надо.

Я посмотрела с интересом.

— Вы о чём?

— Да она меня замучила этой депрессией. От Шильмана наслушалась, и теперь грозит.

Ника усмехнулась, но говорить ничего не стала. А папка кивнул, свои слова подтверждая.

— У Лёвы беда дома, у жены послеродовая депрессия.