Те, кто уходит и те, кто остается

Я не сомневалась, что ей хватило смелости пойти до конца; она перешла к активным действиям с решимостью, преисполненная благородного гнева, как делают все, кто убежден в том, что выступает за правое дело. Но что дальше? Гражданская война? Чего они хотят? Превратить квартал, Неаполь, всю Италию в поле битвы, во Вьетнам посреди Средиземноморья? Бросить нас всех в бесконечную и беспощадную схватку, с обеих сторон стиснутую двумя противостоящими блоками – восточным и западным? Раздуть пожар по всей Европе, по всей планете? До полной и окончательной победы? Но что это будет за победа? Сожженные города, трупы на улицах, ярость и подлость, заставляющая бросаться не только на классового врага, но и на своих, раздоры между революционными организациями разных районов и разных направлений, и все это – во имя пролетариата и установления его диктатуры. А там, как знать, и ядерная война.

Я в ужасе закрывала глаза. Мои дочери, их будущее. Я цеплялась за привычные формулы: непредсказуемые последствия, разрушительная патриархальная логика, женская способность к выживанию. Надо поговорить с Лилой. Она обязана рассказать мне обо всем, что делает и что собирается делать, и тогда я решу, хочу я быть с ней или нет.

Но я так ей и не позвонила, а она не звонила мне. Я убедилась, что звуковая нить, на долгие годы ставшая нашим единственным средством общения, ничего нам не принесла. Мы еще поддерживали связь, но главное было утеряно. Мы стали друг для друга абстрактными величинами – настолько, что я могла представить ее и компьютерным экспертом, и городской партизанкой, решительной и беспощадной. А она, должно быть, видела во мне или типичную интеллигентную женщину, добившуюся успеха, или зажиточную и неплохо образованную тетку, озабоченную своими детьми, своими книгами и умными беседами со своим ученым мужем. Нам обеим требовалось снова наполнить взаимные представления телесностью, но мы были далеко друг от друга, и нам не удавалось заполнить образовавшуюся между нами пустоту.

Так прошел сентябрь, за ним октябрь. Я ни с кем не общалась, даже с Аделе, – у нее было много работы, и Мариарозой – та забрала к себе Франко, ставшего инвалидом, нуждавшегося в уходе и сломленного депрессией. Мариароза радостно отвечала мне по телефону, обещала передать ему привет, но быстро прощалась, сославшись на то, что дел невпроворот. С Пьетро мы тоже больше молчали. Мир за пределами книг все больше тяготил его, он с трудом заставлял себя ходить в университет, это царство упорядоченного хаоса, часто, сказавшись больным, пропускал занятия.