Те, кто уходит и те, кто остается

– Не можешь оставить его до конца месяца?

Энцо выехал поздно ночью, а приехал утром, когда Пьетро был на работе. Я уже собрала вещи Дженнаро. Я объяснила, что детские ссоры стали невыносимы, сказала, что мне очень жаль, но трое детей для меня – это слишком, что больше я так не могу. Он ответил, что все понимает, поблагодарил меня за все и как бы в оправдание проворчал: «Лина… Ты же знаешь, какая она». Я промолчала: и потому, что Деде устроила истерику из-за отъезда Дженнаро, и потому, что, согласившись: «Да, я знаю, какая она», могла наговорить такого, о чем потом жалела бы.

Меня одолевали мысли, которые я, веря в магическую связь слов и реальных событий, боялась четко сформулировать даже в уме. Но совсем избавиться от них я не могла: они складывались в законченные предложения, пугали меня, одновременно завораживая, повергая в ужас и искушая. Я поддалась старой привычке во всем наводить порядок, находить зависимость между, казалось бы, разрозненными элементами. Я связала ужасную смерть Джино и убийство Бруно Соккаво (Филиппо, заводской охранник, выжил) и пришла к выводу, что оба этих события ведут к Паскуале, а может, и к Наде тоже. Одно это предположение лишило меня покоя. Я хотела позвонить Кармен, спросить, нет ли новостей от брата, но потом передумала: испугалась, что телефон могут прослушивать. Когда Энцо приехал забирать Дженнаро, я рассчитывала поговорить с ним и посмотреть на его реакцию. Но снова промолчала из страха наговорить лишнего, произнести имя той, что стояла за Паскуале и Надей. Лила; конечно Лила; та самая Лила: Лила, которая не болтает, а делает; Лила, усвоившая правила квартала, ни в чем не полагавшаяся на полицию, законы, государство и верившая, что проблемы решаются только при помощи сапожного ножа; Лила, на своей шкуре испытавшая все ужасы неравенства; Лила, которая еще во времена собраний на виа Трибунале сумела найти применение своему уму и в революционной теории, и в практике; Лила, умевшая превращать старые и новые обиды в политические задачи; Лила, управлявшая людьми, как персонажами своего рассказа; Лила, обернувшая наш опыт нищеты и насилия в вооруженную борьбу против фашистов, против хозяев, против капитализма. Лишь сегодня я готова честно признаться, что в те сентябрьские дни подозревала в кровопролитии не только Паскуале, которого сама жизнь толкнула взять в руки оружие, не только Надю, но и Лилу – Лилу собственной персоной. Долгое время, готовя обед или занимаясь с детьми, я представляла, как она и еще двое стреляют в Джино, стреляют в Филиппо, стреляют в Бруно Соккаво.