Там, за передним краем

Землянки глубокие нельзя рыть — вода. Снимали на полметра грунт, посредине делали проход, тоже глубиной в полметра. А потом из жердей, елового лапника и дерна сооружали крышу. Занимались этим в основном старые солдаты. Мы же, молодые, были у них, как говорится, на подхвате. В землянке рядом со мной расположился лысоватый дядька с жесткими усами. Степенный такой мужик. Михаил Ильич Михайлов. Помнить его буду, пока жив. Перво-наперво, чему я удивился, это его вещмешку. Чего там только не было: портянки запасные, носки шерстяные, моточек дратвы, набор иголок, даже гвоздики… А ножику его все отделение завидовало: там и ножницы, и ложка, и шило, и вилка, и приспособление, чтобы консервы открывать. После ужина уснул я как убитый. Среди ночи чувствую — кто-то касается меня. Поднял голову: это Михаил Ильич поправляет на мне сползшую шинель, тихо приговаривает: «Спи, сынок, спи». И так стало тепло у меня на душе, будто рядом с родным отцом лежу. В другой раз смотрю: он на опушке леса какие-то сухие дощечки собирает. «Зачем это вам?» — спрашиваю. «Да вот некоторые новички, — отвечает, — ложки потеряли. А что это за солдат без ложки? Надо сделать им». Потом высыпал из вещмешка несколько двухсотграммовых толовых шашек, сложил их пирамидой под посудиной, в которой лежали куски какого-то белого металла — алюминия, наверное, — дощечки приспособил и все это сооружение поджег. Я шарахнулся в сторону. «Да не бойся, — улыбнулся он. — Тол от этого не взрывается. Копоти вот много, зато жар хороший». Через полчаса куски металла в посудине сморщились, в одну кучу собрались. Михаил Ильич достал из кармана ложку, в мокром песке выдавил форму и залил туда расплавленный металл. Подождал минуты две, смотрю — вынимает… ложку. Корявую, с прилипшими песчинками, но ложку! «А теперь, — говорит, — немного напильником ее обработать — и готова». Пять штук отлил. Вечером отчистил их и вручил новичкам. Вот одна из них.

И сержант пустил по кругу ложку, которую, действительно, не отличить от настоящей.

— Полк наш, — продолжал рассказывать Муравьев, — стоял во втором эшелоне. Готовились к наступлению. Очень много занимались. А на полях лужи, в лощинах снег водянистый. Сапоги часто промокали. Как-то на привале Михаил Ильич говорит мне: «Ну-ка сними сапоги». Я снял, а ноги мокрые. «Эх, голова садовая, — рассердился он. — Ты же простудишься. Быстро перемотай портянки! Сухим концом ступню заверни, а мокрый пусть сохнет. И запомни: ноги всегда должны быть сухими и в тепле. Тогда и простуды не будет. Здоровье, как и честь, надо беречь смолоду». Каждый день заставлял он меня мыть сапоги, сушить их и смазывать солидолом. Бывало и так: устану я, упаду и усну, как мертвый. А утром смотрю — сапоги мои смазаны, портянки висят, сушатся. Михаил Ильич постарался.