Троянская тайна

Ну и что, что пятый час утра? Какая разница, сколько времени, раз такое дело?

Зарубин снова подсек и выдернул из воды плотву – чуть поменьше первой, но тоже вполне приличную, в самый раз для ухи. Глядя на него, Николай Михайлович подумал, что не стоит портить приятелю удовольствие. Ведь сидит же в пустой квартире круглые сутки один как перст, по жене горюет, и всех развлечений у него – телевизор, газеты да домино в скверике. Пускай порыбачит, отведет душу, а выпить и впрямь еще успеется. Потерпеть-то осталось всего ничего – часа два, от силы три...

Зажав сигарету в углу рта, чтобы дым не ел глаза, он выковырял из железной коробочки извивающегося червя, насадил бедолагу на крючок, поплевал на него по старой рыбацкой традиции и забросил в воду – на верную смерть. Пришедшая в голову параллель между червем и Лехой Колесниковым, который вот так же помер в воде, истекая кровью в ванне, Николаю Михайловичу не понравилась. Было в ней что-то такое... Ну, незаконченное, что ли. Эта мысль как будто требовала продолжения, и продолжение тут же пришло – само пришло, несмотря на попытку Кулагина немедленно перестать думать на эту тему. Оно всплыло из темных глубин сознания, как раздутый утопленник из озерной воды: а мы ведь тоже на воде!

Мыслишка была нехорошая, поганенькая, и от нее Николаю Михайловичу тут же сделалось скверно. Он вдруг ощутил у себя под ногами, прямо под тонким, податливым, как студень, резиновым днищем лодки, многометровую толщу черной воды, а там, под водой, – гнилые коряги, спутанные бороды бурых озерных водорослей, пушистый, скользкий ил...

Наверное, впервые в жизни ему сделалось на воде неуютно, да еще как! Чувство, внезапно охватившее Николая Михайловича в тот момент, было подозрительно похоже на панику. В голове бешеным хороводом закружились забытые смешные детские страхи – трехметровые сомы, которым ничего не стоит в один присест сглотнуть человека, водоросли, обвивающие лодыжки, какие-то безымянные подводные чудища с клешнями и щупальцами, замшелые и скользкие, утопленники, водяные, кикиморы... Сейчас эти воображаемые страхи почему-то не казались смешными.

Кулагин выплюнул в воду только что закуренную сигарету, глухо откашлялся и попросил:

– Андрей Яковлевич, извини, дай свою. А то эта заграничная трава сегодня что-то не вставляет.

Зарубин покосился на него, но ничего не сказал, а просто вынул из кармана просторного брезентового дождевика открытую пачку "Пегаса" и протянул приятелю. Кулагин взял сигарету и закурил, не обращая внимания на свои трясущиеся, как от сильного озноба, руки. Отдающий торфяной горечью дым был отвратительным на вкус, но он каким-то образом вернул окружающее в рамки привычной, сугубо материалистической реальности.