Свой — чужой

Но иногда заглатывать хлопотно — крючок могут выдрать вместе с желудочным соком…

Ильюхин, сердце которого застучало, словно дизельный мотор, скрестил руки на груди:

— И что ж за это, если все «в цвет»?

Иннокентий тонко улыбнулся, словно дипломат на официальных переговорах:

— Сам понимаешь: барыга с лету сдаст хлопцев… и их не пляшут!

— И ты ни при чем?

— А как «при чем», ежели он сдает? — изумился вор. Полковник одобряюще усмехнулся:

— Ну ты рысь крученая! Что просишь-то?

Кеша недоуменно повел головой:

— Ну не конфет же в камеру?! Ты ж седой уже волчара: соскакиваю я тогда с квартиры и — краями… Как в море корабли…

Виталий Петрович решение принял мгновенно, но для понта подвигал бровями, повздыхал, похмурился и только через не слишком длинную паузу махнул рукой:

— Черт с тобой! Даю слово, что если картина будет сегодня у меня в кабинете, то ты уйдешь.

Кеша слизнул с верхней губы выступившую легкую испаринку:

— А мне только и полагаться, что на твою порядочность. Смотри, начальник, мне «вышак не ломится»![28]

В последней фразе сильно нервничавший, несмотря на внешнюю раскованность, вор все же не удержался от легкого намека на угрозу. Полковник скривился, будто съел что-то кислое:

— Не порти песню!

— Да я так… для блезиру, — засуетился Кеша, поняв, что ляпнул лишнее: — Извини дурака.

— Бывает, — согласился Ильюхин, подходя к двери и широко ее распахивая: — Ткачевский! Витя! Заводи тарантас, седлай коней, готовь своих кавалеристов к атаке!

Теоретически Виталий Петрович мог бы забрать «тему» к себе в главк, но из педагогических соображений решил не делать этого. К тому же если Кешу отпускать, то именно на 16-м повиснет очередной «глухарь» нераскрытой квартирной кражи — оно, конечно, «глухарем» больше, «глухарем» меньше… Но все-таки… И вообще — Ильюхин уважал и любил «окопы»…

Кеша не соврал. Ткачевский, Потемкин и Уринсон изъяли картину и прочий похищенный скарб быстро, нагло и красиво. Убийц скупщик сдал, еще не успев доехать до набережной Лейтенанта Шмидта. Иннокентия пришлось отпустить, а Потемкину полковник лично показал, как в материале навести тень на плетень. Показал настолько убедительно, что молодой опер чуть было сам не поверил в полную невиновность Кеши. В результате была сочинена (а точнее, практически продиктована) выжимающая слезу дотошнейшая справка, заканчивавшаяся сакраментальной фразой: «…не представилось возможным». Уже собравшись было уходить из отделения, Виталий Петрович задержал взгляд на Уринсоне — Борис почему-то выглядел менее возбужденным успехом, нежели просто излучавшие азарт Потемкин и Ткачевский.

— Чего такой кислый? — поинтересовался полковник.

— Депрессия, — пожал плечами Уринсон.