Свой — чужой

Он любил подолгу и издалека разговаривать с жуликами.

— Не «чего», а «что»! В театр мало ходите, молодые люди. Сквернословите громко, руки распускаете… Это же незаконно…

Полковник аж разулыбался про себя: «Попались, голубчики». Брови Потемкина поползли вверх:

— Ты… правозащитник! Ты из-под какой коряги вылез?

— Так… мимо проходил… — Полковник пожал плечами и по-хозяйски уселся на стул спиной ко второму оперу. Умного Уринсона эта борзость чуть насторожила.

— Документ! — рявкнул Потемкин.

— Называйте меня просто: Евлампием Барбитуратовичем, — ласково улыбнулся Виталий Петрович. — Ильюхин мое фамилие.

Уринсон начал приветствовать за спиной полковника, он хотел состроить рожу Потемкину, но не успел.

— Слушай, ты, Дормидонт… — Потемкин тоже не успел закончить фразу — и, наверное, к лучшему. В кабинет влетел неизвестно как пронюхавший о визите начальства начальник уголовного розыска района Ткачевский и гаркнул:

— Товарищи офицеры!!!

Потом Ткачевский начал бодро докладывать о проводящихся оперативно-розыскных мероприятиях. Потемкин стоял по стойке «смирно» и смотрел в потолок. По окончании доклада Ильюхин кивнул Ткачевскому и спросил ласково опера:

— Ну-с, отец Ебукентий, что соколом не смотришь?

— Не признал начальства! Гитлер капут! — Потемкин перевел виноватый взгляд с потолка на полковника.

— Напрасно, друг мой, — хмыкнул Виталий Петрович. — Начальство надобно либо по харям узнавать, либо спинным мозгом чувствовать. М-да… А что до твоего раскаяния — так колоться и на суде не поздно. Правда, Кеша? — На последних словах Ильюхин резко повернулся к задержанному и ласково потрепал его по загривку.

Кеша дернул ноздрями, сбросил ногу с ноги и от неожиданности подтвердил сентенцию полковника относительно раскола на суде:

— Ага… Но лучше по одному… за группу больше дают.

Фраза эта вырвалась у Иннокентия машинально и чуть ли не против его воли, чему сам задержанный очень удивился, а потому насторожился и лихорадочно начал просчитывать свои шансы в неожиданно изменившейся ситуации. Полковник смотрел на уголовника с поощрительной, почти ласковой улыбкой.

Кеша был ловким, дважды судимым квартирным вором и потому на чистосердечное признание смотрел здраво, то есть как на фраерскую блажь. Своих Иннокентий не сдавал, правда, своими считал всего нескольких воров на свете.