Сухарева башня

Нас же сейчас искать будут. Увидят ее, сразу поймут…

– Язык придержи, – сказал Ларион скучающим тоном. – Я тут решаю, кто обуза, а кто нет, ясно?

Услышав этот властный голос, таящий угрозу, Опалин весь закоченел – при том, что никого вообще-то не боялся и знал, что в его власти пристрелить Стрелка в любой момент. Но голос главаря словно парализовал его волю. Пока он раздумывал, что ему делать, Ларион уже удалился в сопровождении своего спутника.

Тем временем Авилов, вспомнив навыки тех времен, когда на войне ему приходилось ходить в разведку, прирезал двух бандитов, которые шатались возле домика, и оттащил их трупы в укромное место, после чего осторожно заглянул в окно. Он увидел чистую, бедную светелку почти без мебели, с довольно широкой кроватью, на которой лежала рыжая молодая женщина и, казалось, спала. Кроме нее, в комнате никого не было.

Решившись, он потянул на себя дверь и вошел в дом. Под его ногами заскрипели половицы. Пламя свечи, горевшей возле изголовья больной, затрепетало. Лежащая открыла глаза.

– Оля, – сказал он с мольбой, сам не зная, на что надеется, но чувствуя, что душа его разрывается на части – от счастья и в то же время от горечи. Она смотрела ему в лицо, словно не узнавая.

– А я-то думала, мне показалось, когда я видела тебя в больнице… в коридоре, – проговорила она усталым голосом.

– Оля, боже мой, Оля…

С того самого мгновения, когда он понял, что она жива, в голове его теснились заготовки самых пылких, самых фантастических речей, которые он произнесет, когда они встретятся; но в действительности он смог лишь, повторяя ее имя, повалиться на колени и прижаться лицом к ее рукам.

– Ты как меня нашел? – спросила она и тотчас добавила: – Впрочем, неважно, – высвободив одну руку, она быстро поправила волосы и улыбнулась. – Плохо я выгляжу, да?

– Оля, давай уйдем отсюда, – попросил он, но тут же вспомнил, что она ранена. – Ты не можешь идти, я тебя понесу, – он поднялся. – Я…

– Не надо, – сказала она, как-то болезненно усмехнувшись, отчего под глазами у нее дрогнули незнакомые ему морщинки. – Уходи.

– Оля, я никуда не уйду без тебя, – пробормотал он, теряясь. Она вела себя странно, но он готов был приписать это тому, что ей давали сильные лекарства.

– Да не Оля я, а Сонька, – выпалила она с неожиданной злобой, от которой ему захотелось отшатнуться, – и давно уже, давно, понимаешь? Со мной все хорошо, и… не надо меня спасать! – резко закончила она.

– Но я же люблю тебя, – вырвалось у него. – И всегда любил.

– Да, так любил, что сбежал на войну, – ответила она таким тоном, словно война была женщиной, с которой он ей изменил. И от этого тона, от ее сухих, блестящих глаз, которые явно были ему не рады, он окончательно потерял голову.

– Я не сбежал.