Сухарева башня

 – А что ж ты не спросил, сколько ставлю я?

– Хорошо. Спрашиваю. Сколько?

Бандиты захохотали. «Пять человек, да он шестой, – соображал Авилов. – Двух я убил. Ваня где-то рядом… Успеет? Или нет? С него вполне станется угнать грузовик с золотом, а меня тут бросить… Или не станется?»

– Ларион, не играй с ним, – неожиданно попросила Сонька. Она попыталась приподняться – и упала обратно на подушки. – Не надо с ним играть… Пожалуйста!

– Женщины такие чувствительные, – доверительно сообщил Ларион Авилову. – Недавно я при ней пришил несколько агентов угрозыска, так она все морщилась и патефон громче включила. Вот и в газетах пишут: наше время, товарищи, очень нервное. Жуть просто! Ты газеты читаешь? Не читаешь? Не нравится? А мне наоборот, очень нравится. Ты ее любишь?

– Кого? – растерялся Авилов.

– Раз пришел, значит, любишь, – пояснил главарь, кивая на лежащую в постели рыжую женщину. – Так я мыслю. Ну что? Сыграем на Соньку? Выиграешь – забирай ее. Проиграешь – извини, деньги мои. Я человек бедный, – добавил он с адской ухмылкой. – У меня деньги не водятся.

Он скользил по тонкой грани между авторитарностью и шутовством – и, как видел Авилов, наслаждался своей ролью. Двое бандитов угодливо захихикали. Еще двое отправились за бильярдным столом, пятый маячил за спиной игрока. Нож был у Авилова за голенищем и, если бы речь шла только о нем, он зарезал бы Лариона и попробовал сбежать; но он не мог оставить свою Олю с этими людьми, сколько бы она ни твердила ему, что той Оли больше нет. Боком в узкий проем внесли стол и поставили его, потом кто-то отправился за керосиновыми лампами, а кто-то принес шары и прочие бильярдные принадлежности, включая мел. По его виду Авилов сразу понял, что Стрелок не соврал, когда сказал, что любит баловаться игрой.

– Ты так и будешь играть в шубе? – поинтересовался Ларион.

Признав его правоту, Авилов разоблачился и одернул манжеты.

– Тут на столе крошки, – сказал он, внимательно осмотрев зеленое сукно, – их надо убрать.

– Серьезный человек, – пробормотал Стрелок, натирая мелом кий, и повернулся к лежащей женщине. – Не пойму, как ты его на меня променяла.

– Ты же знаешь, что ты настоящий мужик, а он так, – ответила она, вспыхнув. Ларион вскинул брови, как будто услышал нечто, заставшее его врасплох, и отвернулся. Лицо у него было подвижное, как у актера, и в точности как у актера выражало вовсе не то, что он действительно думал или чувствовал. Шрам сбоку на шее шевелился всякий раз, когда он поворачивал голову; говорили, что кто-то когда-то пытался перерезать ему горло, но не успел завершить свое дело.