Её несносный студент

Я к ней хорошо отношусь, но сейчас…

— Рот закрой, тебя не учили, что с набитым ртом говорить неприлично? — я не пытаюсь сдерживаться в выражениях.

— Алина, и правда, некрасиво задавать подобные вопросы, — снисходительно произносит старшая Островская, при этом явно не чувствуя вины за поведение дочери.

— Егор, остынь, — вмешивается маман, — Ксюша, правильно ли я понимаю, что преподаете вы в том же университете, где учится Егор.

— Мама, — цежу предупреждающе.

— Алина права, — до сих пор молчавшего отца, видимо, прорывает, — вы достаточно взрослая, у вас есть дочь и…

— Дочь? — удивленно произносит мать и в этот момент Ксюша сама наклоняется к моему уху.

— Не надо, — шепчет тихо, — успокойся.

— Но как же… Егор, но… а сколько лет вашей дочери лет? — мать обращается к Ксюше.

— Допрос окончен? — я наконец не выдерживаю, отбрасываю в сторону вилку. — Или что-то еще интересно? Так вот, да Ксюше двадцать три, она мой преподаватель, у нее есть дочь, и я охренеть, как их обеих люблю. А теперь, прошу нас простить, но здесь становится нечем дышать, — я поднимаюсь резко, подхватываю обескураженную Александровну под локоть, вынуждая встать.

— Егор, немедленно сядь на место!

— Мы уходим, с дедом попрощаюсь, всем спасибо за вечер.

Подталкиваю ошарашенную Ксюшу вперед, она и не сопротивляется.

— Егор, Ксюша, да погодите вы, ну как же так, — мать встает из-за стола, идет вслед за нами. — Егор.

— Мам, я не настроен сейчас на конструктивный диалог.

— Егор, ну я же ничего не имела в виду, просто это все так неожиданно, — мама останавливается, смотрит на нас растерянно.

Я вздыхаю, подхожу ближе, обнимаю мать. Знаю, что она не со зла, кто угодно, но не она.

— Я знаю, мам, но мы лучше поедем.

— Хорошо, — кивает, — ну может вы хоть в гости приедете, познакомимся, а то, как же, как-то не по-людски выходит.

Ксюша молчит, смотрит только неуверенно.

— Может потом, мам, заедем.

Я прощаюсь с матерью, Ксюша выдает тихое «до свидания», по пути идем к танцполу, перекидываемся парой слов с дедом и Ариной Викторовной и, извинившись, покидаем ресторан.

Молча садимся в машину.

Завожу двигатель, выезжаю с парковки в полной тишине.

Едем некоторое время молча.

Первой невыдерживает Ксюша.

— Прости, я не хотела портить вечер, я же говорила, что мне не стоило идти, — она говорит так тихо, что я едва ее слышу. Бросаю на нее взгляд, и душа на части рвется, потому что по щекам Александровны катятся слезы.

И я ни о чем больше не думаю, съезжаю с дороги, сворачиваю в какой-то переулок и, остановив машину, глушу двигатель.

— Ксюша, малышка, посмотри на меня, — беру ее за подбородок, поворачиваю голову к себе, смотрю в блестящие от слез глаза. Она мне душу рвет. Я дурак, тщетно надеялся, что все пройдет, если не гладко, то сдержано.